лед, эта складка в углу твердых губ, одновременно насмешливая и циничная. И в самом деле, красивый зверь, такой же красивый, как Корнплэнтер, но, конечно, более привлекательный.
— Только поэтому? Ты действительно хотел передать меня в руки мужа или же…
— Или что? — спросил он, насторожившись.
— Ничего!.. Мне, видно, приснилось, как однажды вечером в моем вигваме ты умолял меня бежать с тобой… Сны, видишь ли, — вещь странная: мне кажется, я до сих пор слышу твои слова. Ты говорил: «Если ты уйдешь со мной, я буду любить тебя так, как никогда никто другой не сможет…»
— Тебе не снилось. Эти слова говорил я и не отказываюсь от них, но…
— Но? Вот слово, которого женщины терпеть не могут.
— Прости меня. Я тогда был искренен, но столько всего произошло. Я больше не принадлежу себе… Я офицер генерала Вашингтона.
— Ты хочешь сказать, что не любишь меня больше?.. Жаль! А я-то была готова полюбить тебя…
Она резко сбросила одеяла и предстала перед молодым человеком совершенно обнаженная.
Индианка откинула за спину копну своих темных волос, и это движение как бы выпустило из плена ее выпуклые груди, возвышающиеся как два гордых холма. Но она не приблизилась к Жилю, а прошла мимо, как если бы он вдруг перестал существовать, и подошла к огню, покачивая высокими бедрами, переходящими в крутые и плотные ягодицы, которые просвечивали сквозь сверкающий занавес ее волос.
Чувствуя, что его горло вдруг пересохло, будто пустыня в летнюю сушь, и кровь стучит в висках, Жиль не мог оторвать от нее глаз. Он видел совершенный контур ее тела, выделяющийся на красноватом фоне огня. Он услышал свой хриплый голос, который шел будто из-под земли:
— Чего ты добиваешься? Ты говоришь, что была готова полюбить меня?
— А почему же я пришла сюда и искала тебя, хотя проще было вернуться к себе, когда скиннеры убили Эвенджера и сожгли ферму?
Она медленно повернулась, представляя его взору сводящий с ума силуэт тела, дерзкий изгиб груди над бесконечно волнующей линией плоского живота и мягкую выпуклость тщательно выщипанного лобка. Ее голос стал более низким и скребком прошелся по нервам юноши.
— Я хотела тебя еще в лагере моего мужа и хочу тебя сейчас. О, я знаю, что тебя останавливает! Ты боишься рассердить человека, которому ты решил служить… но это еще не все! Есть и другие причины… А вообще-то, может быть, я ошиблась… может быть, ты на самом деле не мужчина?
Тогда он схватил ее и резко прижал к себе.
Тотчас она всем телом ответила на его объятие, покорившись ему. Пол, покрытый чистеньким, связанным крючком ковриком, — работа благонравной миссис Гибсон, — стал совсем близко, от него исходил огненный жар. Тело индианки было обжигающим, но руки Жиля — ледяными. Как лесной зверек, она слегка укусила его губы, потом оттолкнула и стала около него на колени.
— Дай я сниму с тебя этот смешной наряд. Ты такой красивый без него.
Сгорая от желания вновь обнять ее, он сорвал с себя длинный белый жилет, рванул галстук, но она остановила его:
— Подожди! Я хочу это сделать сама. Нас, дочерей леса, учат, как надо продлить удовольствие господина, которого мы себе выбираем.
— Так же, как вы умеете продлевать пытки? — усмехнулся Жиль.
Но она осталась серьезной.
— Это одно и то же. Любовь — это медленная смерть, в которой без конца возрождаешься. Удовольствие, как и страдание, должно достигать наивысшей точки…
Перед огнем, который тоже умирал, между двумя телами происходила изощренная, жестокая и восхитительная игра. Перед тем как в исступлении отдаться ему, окончательно побежденная Ситапаноки, знающая все тонкости любви, довела своего партнера до последней грани страдания, от которого он освободился, хрипя, как дикий зверь, и, как эхо, ему вторил задыхающийся крик женщины. Потом все исчезло…
Жиль первым очнулся от блаженного любовного обморока и потихоньку встал. В камине дотлевали угли. Он подложил несколько поленьев и вновь разжег огонь. Взметнулись высокие языки пламени, осветив спящую женщину. Пот прочертил тонкие блестящие дорожки на ее матовой коже.
Слегка касаясь. Жиль провел пальцем по одной из них, той, что терялась в тени полураздвинутых ног… В своем чутком сне Ситапаноки почувствовала ласку, застонала и, не открывая глаз, ответила на нее.
Вновь Жиль ощутил волну желания, но долгие минуты, стоя на коленях, он, словно играя на арфе, ласкал женское тело, которое трепетало и напрягалось под его пальцами. Он наслаждался ее стонами, до тех пор пока, распрямившись, как сжатая пружина, индианка не кинулась на него, обвив всем своим телом, окутав пряным запахом волос, едва не повалив их обоих в огонь. Тогда Жиль перенес ее в постель, чтобы раствориться вместе с ней в белизне простыней.
Трижды еще они предавались любви и не могли насытиться. Казалось, их тела извечно были сотворены друг для друга и не хотели расстаться. Но наконец Ситапаноки, точно желая немного отдохнуть, склонила головку на плечо своего любовника и обвила его шею руками. Какое-то мгновение индианка молчала, и он подумал, что она засыпает. Но вдруг Жиль почувствовал легкие поцелуи на своей коже и услышал ее шепот:
— Увези меня!..
— Куда? К тебе? Я уже говорил тебе…
— Ко мне… да… но не к моему мужу.
Она приподнялась на локте, поцеловала его долгим поцелуем, а в это время пальцы ее мягко скользили по волосам на груди юноши, следуя за рельефным рисунком твердых мышц.
— Послушай, если идти много дней вдоль реки, которая течет недалеко отсюда, выйдешь к еще большей реке, той, что французы назвали именем Святого Лаврентия. Раньше мои соплеменники владели огромными пространствами к северу от этой реки. Ирокезы уничтожили их, лишь горстка уцелевших бежала на Запад. Племя моего отца смогло удержаться там дольше других, благодаря тайному убежищу, о нем знаю теперь только я и еще несколько человек. Однажды случилось так, что мы вышли оттуда и попали в ловушку.
Очень немногие избежали смерти от стрел ирокезов, а я стала пленницей. Но враги так и не смогли обнаружить это убежище, и я думаю, что кто-то там живет до сих пор. Пойдем со мной… Ты станешь их вождем, ты будешь моим мужем, а я подарю тебе сыновей…
Жиль потихоньку высвободился из ее объятий, заставил молодую женщину вновь лечь и долго смотрел ей в глаза.
— Ты с ума сошла. Сита!.. Ты грезишь наяву!
Чтобы твои соплеменники согласились на бледнолицего вождя! Да и я не хочу дезертировать, а ведь побег с тобой будет именно дезертирством.
— Ты сказал, что
