подошел к нему. Как хватило у меня на это смелости, я не знаю. Вероятно, я был в опьянении от морского воздуха, от счастья и лета. Я сказал Дубенскому, что я из Майкопа, сын доктора Шварца, и что мне очень нравится, как он играет. К моему величайшему удивлению, недосягаемый артист ужасно обрадовался моей робкой похвале. Его прекрасные синие глаза благосклонно уставились на меня. Он сказал, что знает моего отца. Что Майкоп очень хороший, театральный город. Что он много играл и удовлетворен сезоном, но утомился и едет отдыхать. В своих блужданиях по пароходу я открыл еще интересных людей. Рослые, сытые, ладные немцы в отличных светлых костюмах с одинаковыми значками в петлицах, с биноклями и «кодаками» через плечо ехали на нашем пароходе. Василий Соломонович объяснил, что это члены какого-то туристского клуба.
6 октября 1951 г.
Это были настоящие, а не русские, немцы, о которых рассказывалось столько смешных анекдотов и из которых уважали мы одного Бернгарда Ивановича. Это были немцы заграничного образца, не делавшие смешных ошибок в русском языке, потому что они и вовсе не говорили по-русски. Когда мы подошли к Сочи, недалеко от нас снимался с якоря встречный пароход РОПИТ’а. Немец, один из участников путешествия, со значком в петлице, в светлом, хорошо пригнанном летнем костюме, спросил что-то у моего соседа в черкеске без погон, светловолосого, в пенсне, горбоносого. Когда господин в черкеске не понял его, он повторил свой вопрос по-французски. Очевидно, вопрос касался встречного парохода. Потому что, когда немец стал повторять свой вопрос в третий раз, господин в черкеске торопливо ответил: «Уи, уи же компран! Аус Батум, аус Батум», — почему-то делая ударение на первом слоге. Видимо, немец спрашивал не об этом. На лице его я не заметил удовлетворения. Но вопроса своего он не повторил. Ответ человека в черкеске показался мне очень смешным. А я к этому времени приобрел несколько сатирическое направление ума. И я столько раз об этом ответе рассказывал без всякого, впрочем, успеха, что он врезался мне в память навеки. И я до сих пор, когда мне что-нибудь втолковывают, отвечаю: «Уи, уи же компран». Слова же: «Аус Батум, аус Батум» — добавляю в уме. Очевидно, помимо всего прочего, душа в ту первую поездку на пароходе была так полно открыта, что впечатления отпечатывались на всю жизнь. Ответ... Впрочем, мне надоело писать об ответе. В этот же день я впервые в жизни увидел, как немцы смеются. Они начали смеяться на палубе, с хохотом вбежали в салон и упали на диван, хохоча, изнемогая от хохота. Я смотрел на них с палубы в верхний люк, подобный тому, что стоял над машинным отделением. У нас решили бы, мама сказала бы, что такой смех не к добру. Но немцев не смущали, видимо, подобные мысли.
7 октября 1951 г.
Когда мы подходили к Сочи, уже близился вечер, солнце собиралось заходить. Я увидел знакомую по открыткам и рекламным проспектам гостиницу «Кавказская Ривьера» с длинной, но невысокой лестницей, ведущей (как казалось с парохода) в море. Лестница тянулась вдоль всего корпуса гостиницы. Мола в Сочи не было. Груз и пассажиров подвозили на... почему-то мне кажется, что просторные лодки эти тоже называли в те дни фелюгами, как парусники, приходившие из Трапезунда и Константинополя. Погрузка затянулась. Когда мы уходили от Сочи, уже наступила черная ночь с очень видным Млечным путем и массой звезд. И вскоре на меня напал сон, непобедимый, сладкий. Сидя на диванчике у борта, я засыпал, и просыпался, и снова погружался в дремоту, сам удивляясь силе, с которой она меня охватывала. В один из кратких промежутков бодрствования я увидел Василия Соломоновича, который стоял надо мной, улыбаясь. «О сон на море, диво-сон», — сказал он, и я подумал: «Ага, значит, это не простой сон, а морской напал на меня. Он даже имеет название». И я ничуть не удивился этому. Уж очень он был непохож на тот, которым я засыпал до сих пор. Это необыкновенное и приятное забытье продолжалось до самого Адлера. Тут я проснулся, и дрожь опять напала на меня. Вдоль крутого и неожиданно огромного черного пароходного бока спустились мы к фелюге. (Вернее было сказать: поперек корабельного бока.) Пароход не качало, но фелюга широко раскачивалась на волнах. Два турка схватили багаж, потом нас за руки и рассадили по местам у кормы вдоль бортов. Потом гребцы навалились на весла, и пароход с освещенными иллюминаторами еще раз показался мне неожиданно высоким и большим и стал медленно, очень медленно уменьшаться. А огни берега — их было ввиду позднего времени совсем немного — стали медленно, очень медленно приближаться. Только тут я понял, почему хвалят пловцов, плавающих до парохода на рейде.
8 октября 1951 г.
Мы пошли по темным улицам Адлера. После Туапсе город показался неожиданно плоским, и возле какой-то двухэтажной, но очень скромной [гостиницы], похожей на обыкновенный сияющий дом с жильцами, мы остановились. После коротких переговоров коридорный со свечой проводил нас во второй этаж в большой номер с двумя кроватями. Старшие легли на кроватях, а мы на полу. Бедный Марс на пароходе ехал в клетке, и мы ходили навещать его на носовую часть парохода. Бедный пес жаловался и пробовал, сгибая лапку, не то затянуть нас к себе в клетку, не то удержать возле. На фелюге его укачало, и он в гостинице вел себя тихо-тихо, как больной. Я думал на пароходе, что уж если доберусь до постели, то усну сразу, но всю пароходную сонливость как рукой сняло. Я уснул довольно скоро, но сон на море быстрее и непобедимее охватывал меня, и я еще глубже уверовал в то, что морской сон — особое явление, имеющее свое название. Проснулись мы рано, и я убедился, выйдя на балкон, что ночное ощущение не обмануло меня — Адлер лежал на плоском берегу. Горы тут отодвинулись далеко вглубь, но зато и угадывалось сразу, что это настоящие горы. Вершины их скрывались в облаках. А некоторые поднимали головы свои и над облаками. Вторая особенность Адлера заключалась в том, что море тут казалось более синим, чем в Туапсе. Вскоре пришел договариваться владелец брички, пожилой грек, с которым Василий Соломонович вскоре заговорил по-грузински. Второе «вскоре» не нужно. Выяснилось, что грек владеет четырьмя языками: грузинским, греческим, армянским и русским, то есть одним больше, чем Эразм Роттердамский,
