— Я представляю, как тебя отпускали… — ухмыльнулся он. — Они хоть там еще живы? Как хорошо, что ты плакала!
Я отвернулась и спросила Дара, в упор подошедшего к нам и внимательно следившего за действиями Радома своими недоверчивыми конскими глазами. Чего это вы тут делаете?
— Как ты мог проворонить нападение? — с укором сказала я ему. Тоже мне охранник!
Дар фыркнул.
Тут везде воняет этими черными, попробуй уследи, — поняла я.
— Еще нашел кого-то? — спросила я.
Они с Белочкой зафыркали и замотали головами.
— Пойдите обыщите еще раз! — сказала, сопроводив мысленным разъяснением, они охотно помчались прочь, но я почему-то подумала, что заниматься они будут вовсе не розысками убийц. Такие противные и непослушные. Тем, чем завтра я буду заниматься с Радомом. И чем отныне священно стану для него. И чем отныне и навсегда будет мое тело… Как странно мне расставаться с детством, с одиночеством, с юностью… Была ребенком, и вдруг повзрослела… Как-то неожиданно и пьяняще это чувство юной девушки, почти уже женщины…
— Будто мы с тобой, — восхищенно сказал Радом.
— Не похож ты на Дара. Тот дикий и сильней Белочки. И быстрей в бою. А ты слишком окультуренный.
— Не думаю! — ухмыльнулся он. — Просто она не показывает ему все, что может…
Я растаяла.
— Радом, дай я одену какую-то одежду! — взмолилась я. — Из-за этого ты ко мне неуважительно относишься, и я сама виновата.
Он крайне неохотно это сделал. Точно ему доставляло удовольствие пасти на мне свои глаза.
— Не зачем тебе одевать запачканные темным магнетизмом вещи этих мерзавцев. А в мою рубашку тебя пять влезет, словно это ночная рубаха.
Я подумала, что она будет мне как платье, и это хорошо, но он почему-то уклончиво не согласился. Я рассудила, что ему жалко рубаху, и вздохнула. Плащ я, конечно, безнадежно переделала, но…
Он, наконец, нашел выход — тэйвонту ведь — и закутал меня в свой плащ, дав его мне опять.
— Я с ним не расставалась, — по-детски сообщила я. — Пока эти гады не отобрали… Хорошо хоть, что вернули. Только не суй под него свои ручищи.
Потерпи. Завтра я буду уже твоей половинкой, и руки не будут уже чужими, — по-детски сказала я. — Так странно все это… Точно и не я буду… Не могу себя это представить.
Я взяла его руку и положила на лоно. Сквозь плащ, правда. Странно, но я при этом ничего не чувствовала плохого. Только чистоту, гордость и радость.
Радость от того, что этот сильный мужчина станет частью меня, станет моим, войдет в меня, навсегда, будет поклоняться моему телу и находить в нем радость, войдет в мою жизнь неизменно, будет моим спутником жизни и будет отцом моих детей. И зарождение их казалось мне чем-то священным и даже нужным.
Ни одного вожделения не шевельнулось во мне при этом. Спокойная, широкая радость от его рук.
— Я наглая, низкая и бесстыдная и мне чуть страшно. Но уже не стыдно.
— Никакая ты не бесстыдная, ты просто настоящая Женщина. Уже изменившая психологию. Которая согласилась выйти замуж за любимого и просто отсчитывает последние часы своей одиночной жизни, — возмутился он. — Чтобы начать жить вдвоем. Психологически ты уже со мной, вместе, часы перевела, а обряда еще нет. И сознание твое крепко в сердце и претворяет импульсы тела, мощно распространяя их на все, а не падает в половые органы, концентрируясь на причиняемом раздражении органа. Ты же думаешь не о себе, а о любимом, и его действия лишь сосредоточивают твое сердце и сознание на нем…
Радом сказал однажды, что это ощущение чистоты, идущее от меня, полное отсутствие вожделений и детскость и в то же время непонимание стыда баламутило его так, что он терял всякое ощущение реальности.
— От ощущения того, что этот ребенок скоро станет моей женой, я просто умирал от сердца, расширявшегося из груди, — сказал как-то он. — Ты сама не сознавала, насколько ты чиста и незапятнанна ничем грубым. Шоа неправа, — ты не кокетничала… Ты просто пожелала, полюбила и взяла… Я все время почему-то ощущал твое сердце и чистоту побуждений, что бы ты внешне не делала (крайне невинное) и что бы не казалось со стороны… Ты просто была женщиной…
— Научи меня владеть мечом, — попросила я. — А то я как без рук. Метание ножей вспомнила, и даже кое-какие удары руками и ногами, из тех, что Шоа и Юурга показали, тренировала эти дни, а с мечом беда. Только один рубящий и оттренировала…
— А что Шоа и Юурга показывали? — заинтересовался он.
— Все, — сказала я. — Шоа хотела меня убить, а Юурга не давала, вот я удары и запомнила… Да, а у этих мальчиков техника похожа на твою. И никакой ты не тэйвонту и это даже хорошо, — сказала я, — замирая у него на груди. Тоже воин и нет в этом ничего обидного. Тэйвонту уже бы давно все проверил.
Вот тут Радом впервые выругался.
— С тобой я теряю не только голову, но и рассудок!
Он хотел пойти проверить кусты, но я не пустила, вцепившись в него.
— Кони! — сказала я. — Во-первых, пойдем вместе, а во-вторых, надо тоже зашить им раны. Они же не виноваты, что на тебя напали, правда?
Мы вместе осторожно проверили все. Радом обыскал всех и собрал у всех оружие, и все, что было, в том числе и у прежних.
— Странные бандиты, — сказала я. — Почему напали на тебя?
— Это не бандиты, — как-то отрешенно сказал Радом. — Это черные тэйвонту… И они знали, на кого напали… Кстати, что тебе сказал тот умирающий? — вдруг резко переменил он разговор.
— Спросил, жива ли я? — равнодушно вспомнила я. — Предсмертный бред.
Удивлялся, что Дар не выполнил приказ. И что снова служит мне… Как это может быть? — задумчиво спросила я.
— Может, он должен был убить тебя раньше? — спросил Радом.
— Но ведь никто не знал, что я убегу? — возразила я.
— Где ты его встретила?
— Возле заимки тэйвонту… — сказала я и задумалась. — Он привел туда стадо прямо к противоположному берегу… Если Дар принимает мысленные приказы, а это так, то такое живое орудие убийства удивительно удобно. Ты просто посылаешь его в ту область, дав образ и задачу, и никто не заподозрит тебя. Все знают, что он убийца… Чисто случайная гибель… Тогда это действительно страшно… Но ведь никто не знал, что я там, — вдруг радостно воскликнула я, — кроме разве что…
— Самих тэйвонту, — жестко закончил за меня Радом. — И никто не знал мой маршрут, кроме самих тэйвонту…
Я отшатнулась от него.
— Тебя хотели убить свои?
— А кто же это? — он копнул ногой труп. — Это же не настоящие дожуты! Вторая школа… Их прихвостни… Еще странно, почему они в масках… Почему не пришли без масок и не всадили потихонечку нож в спину за беседой…
Я мгновенно в ту же секунду содрала аэнский плащ и накинула его на Радома.
— А я, дура! — горько раскаивалась я. — Его у тебя забрала и радуюсь. Его ж тебе с намеком подарили!
Но Радом не стал слушать и завернул в плащ сразу нас обоих.
— Не зачем тебе светиться голой! — сказал он, обнимая. — Стыдно…
Я подозвала коней, и мы с Радомом зашили раны тем, кто их получил. Особенно та злюка кобыла, которая, наоборот, мне назло потянулась к Радому.
— Давай-ка уедем отсюда, — сказала я. — Мне тут не нравится.
— Дурное поле, — охотно согласился Радом.
Я взлетела на Дара.
— Запрыгивай сзади, — сказала я. — Я его успокоила и все объяснила ему.
— Почему я не могу ехать на Белочке? — недоуменно спросил он.
— Потому что я не поручусь, что она не доставит тебя на тот свет, ударив тебя о дерево в один момент, как это было с твоими тэйвонту. Что мне делать с мертвецом?
Он охотно согласился. Радому не надо было повторять дважды. Он и о Белочке, я подозреваю, то спросил лишь ради приличия. Надо же проявить благородство. В секунду он был сзади меня, закрыв нас обоих плащом…
Я на всю жизнь запомнила ту лунную, тихую ночь… Мы ехали в ночной тишине под звездным небом и я, откинувшись назад на грудь Радому, который правил, и смотря на звездное небо, была почему-то бездумно счастлива. Просто безумно…
Мало того, я почти спала у него в руках…
Мы молчали… Зато пело мое сердце… И тихо позвякивало оружие, груженное на Белочке…
Я еще не знала, какое испытание ждет нашу любовь и какие пропасти нас будут разделять…
Глава 53
Я не помню, когда Радом снял меня с седла, прямо с коня накинул веревку на верхушки четырех стоящих в поле ольшинок, притянул веревкой их к друг другу и хорошо связал их, переплетя вершинками вниз. Потом выломал еще несколько гибких, но длинных веток и вплел их вместе с веревкой в получившуюся гибкую крестовину, умостив ее сеном…
Помню только, как мы лежали в нежно качаемом гамаке из вершинок деревьев и, укутавшись плащом, вместе смотрели на звезды в бездонную зовущую бездну, мягко раскачиваясь под небом…
