Она вдруг резко повернулась, так что юбки взметнулись над землей, и быстрым шагом направилась к конюшне. Она почистит Полин, это поможет ей успокоиться! А потом поговорит с Пьером. Супруг, конечно же, скажет, что ей просто померещилось, что Этьен своими глазами видел безжизненное тело Александера и похоронил его.
Белая в серых пятнышках козочка по кличке Коломбина поприветствовала хозяйку блеянием. Полин тоже зашевелилась в своем стойле. Изабель взяла скребницу и подошла к кобыле. Не заботясь о платье, она принялась за работу. Блестящая шерсть лошади имела тот же оттенок, что и волосы Александера…
– Но откуда тот человек мог знать, как меня зовут? – проговорила она вслух.
Он ведь позвал ее, она это точно слышала!
Она прикусила губу, чтобы не заплакать. Скребок выскользнул из пальцев. К чему отрицать правду? Это его, его она видела сегодня на улице! Он не умер! Это был Александер – живой и невредимый!
Душевная боль, мучившая ее последние несколько часов, взяла верх, как Изабель ни пыталась ее обуздать. Обессилев от наплыва эмоций, молодая женщина прижалась лицом к теплой шее Полин и разрыдалась. Она плакала долго, потом понемногу успокоилась. Вдруг лошадь тихо заржала. Изабель встрепенулась, вытерла слезы. Подняв с пола скребок, она погладила лошадь и повернулась к выходу.
– Ты ведь никому не расскажешь, Полин?
Лошадь всхрапнула.
– Спасибо!
Когда из тени появилась знакомая фигура, Изабель замерла и уронила скребок. Александер стоял перед ней – прямой, бледный и холодный, как мраморное изваяние. Она так испугалась, что хотела убежать. Скорее в дом, к Пьеру!
– Dinna run, Iseabail. I winna hurt ye[113].
Чувствуя, как подгибаются колени, она схватилась за деревянную перегородку. Во рту пересохло, она не могла отвести от него глаза, потеряла дар речи. Он осторожно приблизился. На его лице не было и тени волнения. Он молча смотрел на нее, но столько презрения было в этом взгляде! И оно ранило больнее, чем слова. Обида вернула Изабель ощущение реальности. Она расправила плечи, вздернула подбородок и отвернулась.
Александеру стоило больших усилий сдерживаться, он даже дышал с трудом. Слова путались в голове, и ни единой фразе не удавалось преодолеть порог его губ, которые он держал сомкнутыми. Ему хотелось ударить ее, бить до тех пор, пока она не запросит пощады: эта женщина ему солгала! Хотелось, чтобы она мучилась так же, как он, чтобы она попросила его перестать… Собственная жестокость пугала. Он стоял не шевелясь.
Совсем рядом в луче света кружились пылинки. Молчание было тяжелым. Их разделяло больше семи лет…
– Сколько ему? – охрипшим голосом спросил Александер.
Изабель вздрогнула. Габриель… Неужели он спрашивает о Габриеле? Она и не предполагала, что он может догадаться. Но это было заблуждение с ее стороны: наследие Макдональдов предопределило внешность мальчика.
– Отвечай!
Она впилась ногтями в дерево, прижалась лбом к перегородке. Голос ее прозвучал слабо и тихо:
– Будет шесть… в феврале.
В феврале? Александер быстро подсчитал в уме. «Ребенок родился в феврале 1761 года. Если отнять девять месяцев, получим… апрель 1760!»
– Это мой сын?
Вопрос пронзил сердце Изабель.
– Answer, damn it![114]
– Да.
Последовало долгое молчание. Изабель не поднимала глаз, поэтому по прошествии нескольких минут решила, что он ушел. Резкий звук, однако, дал ей понять, что Александер все еще тут. Потом она почувствовала его запах – смешанный запах кожи и табака, пота и еще чего-то, напоминавшего мускус. Воспоминания всплыли в памяти, и она уже не могла думать ни о чем другом.
Александер же пытался совладать с душившим его гневом. Когда он решил поговорить с Изабель, ему хотелось одного – узнать правду. Но когда она оказалась на расстоянии вытянутой руки, его свели с ума ненависть и… желание!
Лаская взглядом фигурку, стоящую к нему спиной, он пришел к выводу, что кокетливая мещаночка, в которую он влюбился тогда в Квебеке, преобразилась. Под платьем угадывались округлые бедра, пышная грудь, пухленькие руки… О такой женщине он и мечтал. И эта женщина спит в одной постели с другим, который растит его сына! Ярость снова овладела им, злоба и горечь вылились в поток желчных слов, которые он даже не думал произносить:
– Кто ты есть, Изабель Лакруа? Лоретка?[115] Несчастная дочка богатого торговца, забеременевшая от случайного любовника? Теперь я понимаю, почему ты так спешила замуж! Чтобы не обременять себя брачными узами с солдатом британской армии! Ну конечно, тебе был бы навсегда заказан путь в приличное общество! Поэтому-то ты и закрутила роман с этим Ларю! А потом – какая наглость! – предложила мне стать твоим любовником.
Звонкая пощечина заставила его замолчать. Он отступил на шаг. Сердце молотком стучало в груди, грудь вздымалась от волнения.
– Да как ты смеешь? Я – лоретка? Как ты смеешь? Это ты меня… взял силой, там, на мельнице!
Глаза Александера расширились от удивления.
– Я – силой? Ты говоришь мне, что я тебя изнасиловал?
– Ты воспользовался моей слабостью, тем, что я была подавлена смертью отца, чтобы получить свое.
– Ты прекрасно знаешь, что это неправда, Изабель! Разве во второй раз ты не предложила мне себя сама? Получается, в первый раз это было изнасилование только потому, что ты боялась происходящего?
Она опустила глаза, не ответила. Он схватил ее за плечи и резко встряхнул.
– Я любил тебя, Изабель! А ты мной играла!
– Нет!
Она почти кричала. Александер с тревогой посмотрел на дверь. Он знал, что муж Изабель уже вернулся. Он целый вечер наблюдал за домом и видел, кто выходил из дома и заходил в дом. Также он понимал и то, что рискует, вторгаясь в частное домовладение, но ничего не мог с собой поделать. Хотя, честно говоря, уже начал жалеть о своем решении. Взгляд его вернулся к Изабель, которая пыталась высвободиться. Она смотрела на него испуганно.
– Почему? – тихо спросил он.
По ее телу прошла дрожь, и он разжал пальцы.
– Скажи мне, почему ты выбрала его? Ты носила моего ребенка, но вышла замуж за другого. Объясни, я хочу понять!
– Александер!
– Обещаю, что не доставлю тебе никаких забот. Я просто хочу знать правду. А потом я уйду, даю тебе слово. Я был недостаточно богат для тебя? Или ты его полюбила?
– Пьера?
– А что, были еще и другие? – осведомился он сухо.
Она медленно отвернулась, предоставив ему любоваться своим профилем. Ее грудь судорожно вздымалась. Проникающий в окно свет заходящего солнца золотил ее кожу, и ему вдруг нестерпимо захотелось ощутить ее вкус.
– Алекс, я… у меня не было выбора! Это все моя мать…
