Читаем без скачивания Хрустальный грот - Мэри Стюарт

Амброзий находился в самой середине: я видел белого жеребца и развевающегося над ним Красного Дракона. Справа мелькал лазоревый плащ Утера, скакавшего вдоль строя. Предводителя левого крыла я узнал не сразу; серый конь, крупный кряжистый всадник, как влитой сидящий в седле, белое знамя с гербом, который я сперва не мог распознать. Затем я увидел, что на нем за герб. Вепрь Корнуолла. Левым флангом Амброзия командовал не кто иной, как седобородый Горлойс, властитель Тинтагельский.

Боевой порядок, в котором выстроились саксы, ни о чем мне не говорил. С детства я слышал о свирепости этих светловолосых великанов; меня, как и всех британских детей, с младенчества воспитывали на рассказах об их жестокости. Говорили, во время боя на них нисходит священное безумие и они с неослабевающей силой и яростью способны драться, истекая кровью из дюжины ран. Но если свирепости и силы у них было в избытке, то порядка и дисциплины им не хватало. По-видимому, это было правдой. Я не мог разглядеть ни построения, ни плана в бескрайнем море сверкающего металла и развевающихся конских грив, которое пребывало в постоянном движении, подобно воде, готовящейся прорвать плотину.

Даже с такого расстояния я мог различить Хенгиста и его брата, гигантов, чьи длинные усы свешивались им на грудь, а ржаные гривы волос развевались по ветру, когда они давали шпоры своим лохматым крепким лошадкам, раз за разом объезжая строй. Они что-то кричали, и до нас доносилось эхо их криков: это были воззвания к их богам, кровавые клятвы, призывы и приказы, которые все нарастали в яростное крещендо, пока с последним диким криком: «Бей, бей, бей!» — не взметнулись, не засверкали против майского солнца боевые топоры, и вся стальная орда рванулась к застывшим в порядке рядам Амброзиевой армии.

Два войска сошлись с грохотом, от которого с криком взвились ввысь над Каэрконаном черные галки и, казалось, раскололся сам воздух. Даже с моего возвышения невозможно было увидеть, на чьей стороне перевес в этой битве, которая разбилась на несколько отдельных сражений. Вот, кажется, еще миг — и топоры и крылатые шлемы саксов пробуравят британский строй; но тут же глаз ловит горсть саксов, отрезанных от своих, и растворяющихся, исчезающих в море британцев.

Центр армии Амброзия под его командованием принял на себя главный удар, и тут же с восточного фанга налетела кавалерия Утера. Люди Корнуолла под предводительством Горлойса сперва выжидали, но как только дрогнула передняя линия саксов, они, подобно кузнечному молоту, обрушились слева и смяли врага, разбив его строй. После этого на поле брани повсюду воцарились смятенье и хаос. Тут и там сражались отдельные отряды, и воины схватывались в жестоком единоборстве. Крики и топот, скрежет, бряцание стали, запах пота и крови смешались, накатывали волной на вершину моего холма, где я сидел, закутавшись в плащ и созерцая ход битвы. Внизу подо мною нетерпеливо переминались, бормотали валлийцы, но когда отряд саксов вырвался из кольца и ринулся галопом к нашему холму, это бормотание вдруг сменилось улюлюканьем. Мгновение спустя на опустевшем холме остался я один, но крики и шум стали ближе, подобно быстро поднимающейся приливной волне забурлили вокруг холма. На терновник, подле моего локтя, опустилась малиновка и, запрокинув головку, начала нехитрую песнь. Нежная серебряная трель взвилась к небесам, безучастная к шуму сражения. И поныне, когда я думаю о битве при Каэрконане, в моей памяти всплывает песня малиновки, смешивающаяся с карканьем воронья. Черные птицы уже кружили в небе над головой: говорят, что звон мечей они слышат и за десять миль.

К заходу солнца все завершилось. Элдол, герцог Глочестерский, стащил Хенгиста с коня под самыми стенами Каэрконана, за которыми тот пытался укрыться, а остальные саксы рассыпались и побежали: немногим удалось ускользнуть, но большинство посекли на склонах холмов или в узкой теснине у подножия Каэрконана. С приходом сумерек у ворот крепости загорелись факелы, распахнулись сами ворота, и белый конь Амброзия прошествовал по мосту в освобожденную крепость, оставляя поле битвы воронам, священникам и похоронным командам.

Я не стал искать с ним немедленной встречи. Нужно было дать ему время похоронить павших и очистить крепость. Меня же ждала работа среди раненых, а кроме того, не было нужды спешить передать послание моей матери. Сидя на залитом майским солнцем холме, посреди грохота битвы и песни малиновки, я почувствовал, что мать моя снова занемогла и уже скончалась.

5

Я спустился с холма, осторожно обходя заросли утесника и терновника. Валлийские войска уже давно скрылись из виду, но еще долгое время после захода солнца раздавались вопли и воинственные крики, свидетельствовавшие о том, что мелкие отряды все еще охотятся на беглецов, скрывшихся в лесу или среди скал.

Внизу, на равнине, сражение завершилось. Раненых сносили в Каэрконан. Повсюду замигали факелы, и вскоре равнина превратилась в море огней и дыма. Перекликались похоронные команды, ясно слышались крики и стоны раненых, иногда дополняемые ржанием лошадей, отрывистыми приказами капитанов и мерным топотом ног полковых лекарей и их помощников, выносящих носилки с поля битвы. То здесь, то там в темных уголках поля, подальше от света факелов, по одному или по двое шныряли какие-то люди. Время от времени они наклонялись, распрямлялись, потом суетливо спешили прочь. Иногда с того места, где они останавливались, доносились крики или внезапный стон; иногда коротко сверкала сталь или стремительная тень опускавшейся дубины. Мародеры, шнырявшие среди убитых и умирающих, на шаг опережали тех, кого Амброзий выслал подобрать трофеи. Спускались, садились на тела вороны; я видел, как над самыми факелами скользят их черные крылья, а одна пара птиц уселась, выжидая, на валуне неподалеку от меня. С наступлением ночи сюда сбегутся крысы, покинув сырые норы под стенами крепости, и набросятся на мертвые тела.

Работы по выносу раненых с поля шли так же быстро и споро, как делалось все в армии Амброзия. Когда всех занесли в крепость, ворота затворились. Я решил, что отыщу Амброзия, когда будет покончено с первоочередными хлопотами. Ему уже, наверное, сообщили, что я благополучно спустился на равнину после окончания битвы, и он догадается, что я отправился помогать полковым лекарям. Позднее будет время для того, чтобы поесть, и более чем достаточно времени, чтобы переговорить обо всем.

На поле все еще трудились отряды носильщиков, отделяя тела своих от трупов врагов. Мертвых саксов сваливали в единую кучу посреди поля — очевидно, для того, чтобы сжечь согласно их обычаю. Возле все растущей горы трупов особый отряд охранял кипу тускло поблескивающих оружия и украшений, снятых с убитых воинов. Павших британцев снесли под стену крепости и уложили рядами для опознания. Небольшие отряды во главе с командирами обходили ряды, склоняясь над каждым из павших. Пробираясь по грязи, маслянистой и зловонной от крови, я миновал, среди прочих вооруженных уставившихся в пустоту мертвецов, полдюжины тел, облаченных в лохмотья, — разбойников или селян, судя по виду. Очевидно, это были трупы мародеров, зарубленных или заколотых ратниками. Один из них был еще жив: тело его, пригвожденное к раскисшей земле обломком сакского копья, который оставили в ране, содрогалось, словно пришпиленный булавкой мотылек. Я помедлил, потом все же подошел и склонился над ним. Он смотрел на меня — говорить уже не мог, — и я видел, что надежда еще не оставила его. Если бы копье вошло чисто, я мог бы вырвать жало и дать ему истечь кровью, но, глядя на разбитое в щепы копье, я понял, что есть более быстрый способ избавить раненого от страданий. Вынув из ножен кинжал и откинув в сторону плащ, я осторожно, так, чтобы не забрызгаться кровью, всадил ему кинжал в шею правее горла. Я отер клинок о лохмотья покойного и, выпрямившись, обнаружил, что поверх обнаженного короткого меча на меня смотрят жесткие и холодные глаза.