Она растерялась, как-то странно всё выходило. «Может, будешь ложиться?» — «Может». Она уже привыкла к этим необъяснимым перепадам его настроения.
Принесла постель, пожелала спокойной ночи. И он ей пожелал.
Харрон всё так же сидел у себя за столом, ничего не сказал Татю, даже не кивнул. Тому полагалось подробно доложить обстоятельства, но почуял — сейчас мешать нельзя, надо помолчать. И уселся напротив. На столе перед Харроном лежала папка — досье на Данилу Голубцова.
Харрон неторопливо доставал из папки бумаги и раскладывал перед собой. Перебирал бумаги, как карты в пасьянсе — одни откладывал, другие клал рядом, менял местами, просматривал списки.
Это длилось долго. Затем Харрон отложил досье и взял трубку телефона:
— Дежурный? Харрон. Сообщи Горобцу, пусть пришлет материалы по студенческому театру, он в курсе. Да, в ХОСИ. Немедленно. — Положил трубку. — Сейчас получишь адрес, по которому найдешь Голубцова.
— А если не найду? Ведь инверсия.
— Я уже тебе говорил — повесишься. Найдешь.
Всё то время, пока в архивах КГБ искали требуемые материалы, пока доставили их в институт, оба монстра молчали, как неживые. Офицера, доставившего документы, Харрон не удостоил ни словом, ни взглядом — лишь протянул руку за папкой. Тать, напротив, с удовольствием разглядывал молодого лейтенанта, наслаждаясь его страхом.
Харрон вновь принялся за свой пасьянс — он не читал бумаг, он просто их перекладывал. Стоп, рука замерла. Здесь. Харрон уверенно вытащил нужный лист:
— Запоминай, — и продиктовал адрес Вероники. — Запомнил? — Тать кивнул. — Действуй.
Было уже четыре часа утра.
Странной получилась молитва отца Максимиана и страшной. Над часовенкой раскачивали ветвями кладбищенские деревья. Нет, сейчас это были призраки деревьев. Земля не настолько кругла, как нам кажется, есть на ней места, где она заканчивается, и начинается совсем иной мир. Мир, тревожащий душу, не дающий покоя. Нам кажется, что это наша впечатлительность, но что-то нас безотчетно гонит с кладбищ — помянули, прибрали, и прочь — долго находиться на этой границе мира противно человеческой природе.
Что-то безотчетное, глубокое, как пропасть между мирами, привело сюда отца Максимиана. Может, здесь витал тот же дух смерти, что и на квартире Голубцова, что и в разговоре с Александрой Петровной, и в странных словах профессора Тыщенко о Харроне?
Очищения искал отец Максимиан в молитве. Но не очищение приходило, а совсем другое. Две темные исполинские тени возникли, нависли над ним. Да и не он это уже был, а маленькая, потерявшаяся среди миров душа, в пустоте, без глотка воздуха. Ничего больше не было в мире, кроме этих двух ужасных существ, и не к кому воззвать о помощи. Отец Максимиан ужаснулся и невольно прервал молитву. Ему открылось еще более жуткое. Это уже были не тени, а что-то вполне зримое, почти осязаемое. От него исходил дух обреченности, безысходности самой смерти. Оно было единственно абсолютное и вечное, безвозвратное. Отец Максимиан стоял прямо перед ним. Огромное, угловатое, выше всех гор на Земле, но сложенное словно мельчайшими кирпичиками, фрагментами, оно безучастно взирало на человека. Оно было самой участью. И ощущалась в нем такая всеобъемлющая разумность, что человеческое сознание было ничтожной каплей, вечно иссушаемой этой громадой.
Кирпичики были нечеловеческими, но связанными с людьми роковой связью — в них заключались неисчислимые зерна человеческой самости, мельчайшие «я». Отсюда, из этой безводной пустыни, поднимаются они в мир жизни, входят в души. «Я есть», — говорит душа, радуясь обретенной самости, обретенному «я», забывая Я истинное, единое и абсолютное — Бога, запечатленного образом и подобием в каждой душе, в каждой рожденной Им искре.
Но нет, не оставит Он свою искру, поднимет из самой глубокой пропасти, спасет из самых страшных мук — мук смерти. Отец Максимиан вдруг осознал, что он вновь молится, и молитва эта другая. Теперь что-то парящее было в нем и его молитве, словно и сам он парил в лазурном небе, ощущая себя уже не мельчайшей частичкой, а самим этим небом, с нежностью и любовью несущим его ввысь.
Нет, никогда не оставляет Он своих созданий, а влечет их в небеса истины всё выше, даруя всё новые блага и смысл. От земли к звезде, от звезд к галактикам, от галактик — к созиданию новых вселенных, равных Его творению. Творение творения, и нет предела.
Были произнесены последние слова молитвы, и отец Максимиан снова был в этом мире, в пустой старой часовне. Сквозь узкие высокие окна сочился неясный свет.
Теперь он знал, что надо делать — надо спасать Данилу. Это сейчас главное.
Данила проснулся — кто-то тряс его за плечо.
— Вася, опять ты? — щурясь от яркого света, Данила разглядел источник беспокойства. — Ну, ты даешь.
— Я буквально по твою душу, Данила, я уже знаю обо всей бесовщине вокруг тебя. О Харроне слышал и с Александрой Петровной виделся.
— С ней? — Данилу передернуло.
— Она, наверно, и сейчас у тебя дома… — Отец Максимиан осекся, встретившись взглядом с Вероникой.
Но она промолчала. Данила понял тонкость момента и решил пояснить:
— Вероника, эта Александра Петровна странная женщина. Познакомились в военкомате. Чего от меня жаждет получить — не ведаю, но жаждет. Пришлось спасаться бегством. Вчера — к соседу, сегодня — к тебе. А почему у меня дома — есть обстоятельства, эта самая бесовщина, это она меня там караулит.
— Эх, трепло.
— Я тебе потом всё подробно, если жив буду.
— Я видел твою спальню, Голубец, страшное дело.
— Вася, ты о чем? Мальчики, что происходит?
— Позавчерашней ночью кто-то покушался на нашего Голубца. Если бы не у тебя ночевал, не было бы нашего Данилы. Зачем ты Харрону, Данила?
— Как покушались? И вы так спокойно об этом говорите? Про какую-то женщину говорите, когда такое? Что же ты, Даня, сразу мне всё не рассказал, как ты мог?
— Ну зачем тебе про это знать? Лишнее это.
— Голубец, а ты подумал, что жизнь Вероники тоже под угрозой?
— Подумал. Я ее даже расспрашивал — ничего такого.
— Это пока. Ты что же думаешь, что здесь Харрон тебя не сыщет?
— Не знаю, не думал. Как ему меня здесь найти?
— Самоуверен не в меру, и горделив. Но в твоем случае это не самый большой грех.
— А какой самый?
— А что на Веронике не женишься.
— Да о чем вы, мальчики? — В глазах Вероники блестели слезы. — Делать же надо что-то, надо Даню спасать. Вася, спаси его.
— И тебя спасать надо. Харрон может быть здесь с минуты на минуту. Так что, ребята, собирайтесь.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
