Наутро мы поднялись ни свет ни заря, чтобы успеть собраться и доехать до аэропорта.
Обожаю завтрак по-американски. Вообразите: сосиски на завтрак! Из года в год я мысленно (у меня нет привычки говорить с самим собой вслух) даю зарок: вот вернусь в Рим и каждое утро буду требовать на завтрак сосиски. И что же? Проходит день за днем, а он так и остается втуне. В то утро, однако, даже эти восхитительные сосиски не доставили мне удовольствия: предстоял долгий рейс, и мой желудок уже не желал слышать ни о чем другом.
А вдруг в Риме меня нетерпеливо дожидаются продюсеры? А вдруг они скажут мне: «Мы и не подозревали, какой ты гений, Федерико, пока не увидели телерепортаж из Штатов. Но теперь-то мы в курсе. Прости нас, пожалуйста, и позволь нам вложить деньги в твой следующий фильм — какой захочешь, сколько бы он ни стоил. Вот контракт, начинаем сегодня же». Я всегда лелею надежду, что однажды это будет именно так. Ожидания не сбываются, но я не перестаю надеяться. В, ряде отношений я даже больший оптимист, чем Джульетта, только держу это в тайне. Меня неизменно разочаровывают, но два дня надежд мне не воспрещены! И, конечно, в аэропорту будут журналисты. Меня спросят, уже по-итальянски, но тем же тоном, что в Америке: «Синьор Феллини, расскажите нам, каково это — получить «Оскара»?»
Есть много вопросов, на которые я отвечаю с улыбкой и с грустью в глазах.
Тем не менее, мой почетный «Оскар» открыл мне глаза на одно обстоятельство. Мне никогда не приходило в голову, сколько людей действительно ценят мое творчество. Не только в Италии — в Америке. Прямо слезы набегают. Сколько людей… По-моему, я этого не заслуживаю. Столько любви и поддержки. Столько тепла. Столько людей желают мне успеха. И все потому, что любят мои произведения? Должно быть.
«Федерико и Джульетта» — ныне это говорят с такой же интонацией, как «Ромео и Джульетта». А все обиды, разногласия, размолвки — их как бы и вовсе не было. Интересно, какими стали бы Ромео и Джульетта, доведись им дожить до золотой свадьбы? Ведь когда они встретились и полюбили друг друга, они были подростками. Так что: каждая минута, что они провели вместе, стала поэмой любви? По-моему, у нас с Джульеттой все сложилось именно так.
День пятидесятилетия нашего брака — 23 октября 1993 года — в глазах Джульетты значит нечто большее, нежели для меня. Она заговорила о нем за несколько лет до его прихода. А для меня он важен не больше и не меньше, чем предыдущий или последующий.
Будь моя воля, я отпраздновал бы другую дату — дату нашей первой встречи. Не думаю, что на свете нашлась бы другая женщина, с которой я мог бы прожить пятьдесят лет.
Когда я говорю, что моя жизнь началась в Риме, что в нем я родился и что он — единственное место, где мне хочется жить, все это неразрывно связано с Джульеттой. Джульетта для меня — часть Рима, равно как и часть моего творчества, часть моей жизни. «Какая часть?» — наверно, спросит она. Но на этот вопрос нет ответа, ведь в разное время «часть» восполняет вас по-разному. Скажем, когда-то эта часть — сердце, когда-то — рука, когда-то — указательный палец; все равно, отними у вас первое, второе или третье, и вы не сможете жить, будете неполны.
В канун отъезда в Америку я работал над моим очередным фильмом. Сейчас он ясно прорисовывается в моем сознании. Это что-то вроде продолжения «Дневника режиссера». Называться он будет «Дневник актера», и в нем снимутся Джульетта и Мастроянни. Я хочу сделать телевизионную ленту, которая вряд ли потребует больших вложений; мне не терпится скорее включиться в работу. Конечно, у меня много и других замыслов, но для них еще нужно найти продюсеров. По-моему, может получиться милая коротенькая картина. Джульетта хочет, не откладывая, начать работать, пусть это будет ей подарком.
Перед самым отлетом в Калифорнию на церемонию присуждения «Оскаров» мне приснился сон. Как всегда во сне, я был очень худым и черноволосым — совсем не таким, как вы видите меня сейчас. Гибкий, подвижной, я без труда перемахнул через стену то ли больницы, то ли тюрьмы, где меня заперли. Стена была около двадцати футов высотой, но и это меня не смутило — в такой хорошей форме я находился. Чувствовал себя полным сил и энергии. Мой артрит остался за стеной.
Я поднял голову; небосвод был золотым от закатного солнца. Оно висело низко, так низко, что, казалось, можно протянуть руку и коснуться его диска. И тут я понял, что и солнце и небо нарисованы на бумаге. Любопытно, как можно добиться столь впечатляющего эффекта; пожалуй, именно такой закат пригодился бы мне для очередного фильма; я ведь на днях приступаю к съемкам «Путешествия Дж. Масторны». Наконец-то. После стольких проволочек.
Нарисованный на бумаге закат не вызвал у меня ни малейшего недоумения; ведь и деревья, и трава кругом были доже, ненастоящими. Ну и прекрасно, думал я. Я никогда не был фанатом живой природы.
Вновь подняв голову, я увидел высоко в небе своего ангела-хранителя; и он — нет, она — у моего ангела был прекрасный девичий профиль — тотчас поправила солнечный диск, сделав в точности то, что хотел сделать я сам секунду назад, так что он принял правильное положение. Итак, она читает I мои мысли. Внезапно мне открылись черты ее лица — лица, которого я никогда еще не видел. Моя хранительница удивительно напоминала бабушку, только в ранней молодости, когда она и бабушкой-то быть не могла. Может быть, мне привиделось? Я снова вгляделся, но ее лицо смотрело уже в другую сторону.
Я обнаружил, что на мне — длинная римская тога, но она ничуть не мешала двигаться. Похоже, в ней и бегать можно. Машинально я опустил глаза, желая удостовериться, что моя ширинка застегнута, но странное дело: никак не мог нащупать своих брюк.
Я пошел вперед по тропе и увидел, что она начинает расходиться в разные стороны. Огляделся: в конце одной стояла женщина, занятая готовкой. Я узнал Чезарину. Это казалось невероятным: мне никогда не приходило в голову, что она может существовать за пределами своего ресторана. И еще потому, что, насколько мне было известно, она давно умерла. Последнее, впрочем, никак не повлияло на качество ее готовки. Я слышал запах белой фасоли в оливковом масле. Перед ней было большое блюдо с отварной говядиной — той самой, моей любимой. «Креветки самые свежие, — услышал я издали ее голос. — Я подогрею их, как только ты сядешь за стол. Не опаздывай, иначе простынут», — продолжала она невозмутимо. Ну конечно.
Похоже, она собиралась меня удивить. Даже ни словом не обмолвилась о жареных артишоках.
«А на десерт я приготовила торт по-английски, как ты любишь». Это уж было совсем странно. Ведь я никогда не заказывал торт по-английски у Чезарины. Верно, он был моим любимым блюдом, только в детстве, когда его готовила бабушка. По-моему, больше никому он так не удавался. Интересно, как ей удалось раздобыть бабушкин рецепт, ведь та держала его в страшном секрете. Я отчетливо ощущал запах ликера, которым она пропитывала ломтики бисквита; мои ноздри уловили терпкий аромат свежей лимонной кожуры, которую добавляли, дабы придать торту пикантный вкус. Накладываясь один на другой, ломтики бисквита, прослоенные сладким английским кремом, росли у меня на глазах; скоро эта горка скрыла за собой все остальное…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
