Франсуа Миттеран тоже негодовал, Коль накануне написал ему письмо, в котором не упомянул о плане. «Он ничего мне об этом не сказал! Абсолютно ничего! Я ему этого не прощу!» — говорят, что слова президента Франции звучали именно так. Его бывший советник Жак Аттали описывает негодование своего шефа в ярких красках. Хотя позже Миттеран дистанцировался от высказываний своего тогдашнего сотрудника. Фотография, где оба государственных деятеля, держась за руки, вместе поминают жертв войны, вошла в историю.
Однако француз разрывался. Не примутся ли немцы снова доминировать над Европой? За Миттераном стояли министр иностранных дел Рональд Дюма и другие члены правительства, для которых их сосед был еще более зловещим, чем для их президента.
Миттеран попытался, по крайней мере, смягчить стремление немцев к единению. Спустя неделю после речи Коля он отправился в Москву. «Коль преувеличил приоритет необходимости, и совершенно напрасно», — так, согласно источникам, он сказал Горбачеву. На совместной пресс-конференции было продемонстрировано французско-советское единство.
Казалось, что французский президент ведет двойную игру. Официально он заявил, будто принимать решения о своем будущем — дело самих немцев. В Москве и Восточном Берлине он закулисно отстаивал ту точку зрения, что единение обеих Германий может произойти только в рамках европейской федерации, то есть в «туманном будущем».
Со стороны Бонна «старый режим» был еще раз признан интернационально. Позже дело дошло до дискуссии между Колем и французским президентом, а также до жестких переговоров. Для Миттерана не было других практических альтернатив для углубления немецко-французского партнерства.
Была ли согласована цена единства Германий с французским президентом? Коль много раз опровергал это. Но существуют однозначные указания, что примирительная позиция Франции была связана с ее расчетом на единую европейскую валюту. Ясно, по крайней мере, одно: для Миттерана решающим фактором, который примирил его с воссоединением Германий, стала единая немецкая валюта.
Для Коля также не было противоречий в том, чтобы одновременно форсировать немецкое и европейское единение. Здесь он тоже целиком наследовал традиции Аденауэра, который никогда не видел расхождений между своей внутренней и европейской политикой. Коль тоже входил в группу легендарных штурмовиков, которые участвовали в 1950-х гг. в демонстрациях на немецко-французской границе. Он всегда был противником разделения наций. Но национальная валюта была для немцев святыней, поэтому теперь эта идея выглядела так: Коль жертвует немецкую марку во имя немецкого единства.
Многие британцы, среди которых была и премьер-министр Маргарет Тэтчер, открыто проявляли свой скепсис. В образе Германии «Железная леди» все еще видела кое-что от Третьего рейха. Тэтчер держалась за старую идею «баланса сил в Европе». Все, что казалось угрожающим этому «равновесию», объявлялось враждебным.
Госпожа Тэтчер называла Коля «совершенным немцем». При этом канцлер незадолго до этого по секрету сообщал ее внешнеполитическому советнику в крипте Шпейерского собора, какой он «хороший европеец». Сэр Чарльз Пауэлл посчитал неуместным передать Тэтчер эти слова, учитывая ее недовольство. Ее тактика в делах единства выглядела так: отсрочить как можно дольше! Она требовала, чтобы решение о восстановлении немецкого единства наряду с четырьмя странами-победителями принимали также НАТО, Европейское сообщество и 35 стран, подписавших договор на Совещании по безопасности и сотрудничеству в Хельсинки.
Но основным условием было присоединение всей Германии к Европейском сообществу, все великие державы придавали этому большое значение, в особенности США. Несмотря на раздражение, которое вызывало поведение британских политиков, и комментарии внутри страны относительно немецко-британских связей, политика Лондона тоже постепенно ложилась на прагматический курс, чтобы иметь возможность участвовать в формировании процесса «2+4».
Кроме этого, Гельмуту Колю и Гансу-Дитриху Геншеру удалось полностью уверить как британцев, так и французов в том, что стремление к единению исходило от масс, но ни в косм случае не являлось идеей некоторых заносчивых немецких политиков. Для западных держав стало очевидно — ГДР находится в агонии.
Однако как обстояли дела с «Дядюшкой Сэмом», великой державой номер один? Тут федеральное правительство наслаждалось хорошей репутацией. Канцлер и вице-канцлер все-таки настояли на «двойном решении» НАТО и поэтому были на хорошем счету. Федеративная республика была надежным партнером, и даже в эпоху Рейгана однозначно была на стороне Вашингтона. Прибылью от сорокалетней верности стало доверие. Бояться Германии из-за океана? Ну уж нет! Однако США придавали большое значение тому, что после «холодной войны» они хотели оставаться европейской державой. Это было возможно только благодаря НАТО, а НАТО не могло не принимать Германию в расчет.
Между Гельмутом Колем и Джорджем Бушем тоже существовала горячая линия: «Мы созванивались почти каждый день, — вспоминает бывший президент. — Я говорил, что мы не должны подставлять Горбачева. Но Коль знал, что я всеми чувствами на его стороне. Ясно было, что Германии придется заплатить свою цену за единство, но я был уверен, что он не решится вывести Германию из НАТО».
Согласие четырех держав-победительниц во Второй мировой войне было обязательным, потому что они имели права на всю Германию. Так что каждый пункт рассматривался «Большой четверкой», но кое-что они должны были осознать — существовало право самоопределения народов: для западных стран это была старая традиция, а для Горбачева — реальность, связанная с выбором «собственною пути развития» для стран Восточного блока. Разве можно было отказывать немцам в единстве, не доводя свои идеалы до абсурда? Нет!
Как же поведет себя страна-победитель на Востоке, у которой давным-давно хранились «ключи от немецкого единства»? Доверительные отношения Коля с Горбачевым пострадали из-за плана из десяти пунктов. Помогло то, что Москва находилась в ужасном финансовом положении. Для своей «перестройки» Горбачеву нужны были новые кредиты. Только в одном месте он мог бы найти поддержку — в Бонне. Деньги сыграют важную роль в процессе единения.
До того, как у Гельмута Коля появилась возможность внести ясность в отношения с Кремлем, ему предстоял еще один визит. В декабре 1989 года канцлер поехал в Дрезден. «Мое ключевое переживание на пути к государственному единению, — вспоминает Гельмут Коль, — приключилось со мной 19 декабря 1989 года». Когда самолет сел на ухабистой бронированной дорожке аэропорта Дрезден-Клоче, он почти почувствовал: «Мы едва приземлились, а мне внезапно стало ясно: этот режим подошел к концу. Единство наступает!»
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
