История вышла наружу одним теплым вечером, когда я находился на мостике с рулевым и капитаном Звартом. Последний как раз готовил отчет о первом помощнике и его сотоварищах, которых ссадили в порту, хотя немногословный капитан явно сожалел о том, что пришлось рассказать об этом мне. Сам будучи морским офицером, я понял, что он взывает к сочувствию.
— Причины как всегда обычные, как я полагаю, — заметил я, — выпивка и женщины?
Он с удивлением воззрился на меня.
— Нет, теологические разногласия по поводу предопределения в инфралапсарианстве и супралапсарианстве [80], я их отлучил.
И все оставшиеся три часа вахты он продолжил говорить, дав полный отчет о событиях, приведших к этому расколу, событиях, насколько я мог разобраться, учитывая мои не самые лучшие знания голландского и его скудные познания в немецком, берущих начало в семнадцатом веке.
Суть заключалась в том, что Зварт и его экипаж были членами маленькой ультра-кальвинистской секты голландской реформаторской церкви, появившейся после двух веков всяческих синодов, конклавов и собраний, и в результате большинство безвозвратно отлучило от церкви меньшинство, и оно в конце концов превратилось в концентрированную, безукоризненно чистую сущность этой доктрины. Единственная проблема заключалась в том, что секта также сильно уменьшилась количественно и к 1890 году границы Исключительной голландской реформаторской богоизбранной церкви примерно совпадали с границами рыбацкой деревушки под названием Гурк, стоящей на берегах Зёйдерзе, чуть севернее Энкхёйзена. Эта община была настолько строгой, как мне сказали, что по воскресеньям даже собакам одевали намордники, чтобы не гавкали, а людей наказывали за свист, обмазывая дегтем и посыпая перьями.
Но году эдак в тысяча восемьсот девяносто пятом миссионеру от братства Гурка удалось убедить группу приверженцев голландской реформаторской церкви в Амбоине отколоться от остальных и примкнуть к Богоизбранным из далекой Голландии. Таким образом родилась пароходная компания «Реформаторская навигация Голландия-Амбоина», основанная на религии. Впервые попав на «Самбуран», я решил, что «реформаторская» относится к каким-то изменениям в бизнесе, возможно, это слово появилось после банкротства, но теперь понял, что оно означает религиозную принадлежность компании.
Совет директоров состоял из высших деятелей церкви, а оперативные решения принимались только после молитвы и консультации со Священным Писанием и Богом, как основным акционером, или с загадочным документом под названием «Правила богослужения и веры Дордрехта», который, похоже, являлся краеугольным камнем всего существования церкви.
Захваченный повествованием, я сидел и слушал рассказ Зварта о Богоизбранных из Гурка. Прежде я не проявлял ни малейшего интереса к теологии, но во всем этом было нечто завораживающее, как будто бесконечная вереница святых с мрачными лицами шагала перед моими глазами под тропической луной и ночным сводом цвета индиго, некоторые — с накрахмаленными воротничками и в черных остроконечных шляпах, другие — в париках и с белой полоской на воротнике, но все с толстыми теологическими фолиантами в кожаных обложках под мышками, и все с именами вроде Хуфтиус, Канисиус или Хондиус.
Однако вскоре я выяснил, что удивительный сплав морского и религиозного имеет свои недостатки. Или, точнее сказать, на борту «Самбурана» и других судов компании малейшее расхождение во взглядах относительно будничных задач имело неприятную тенденцию приобретать теологический привкус. На нормальном пароходе споры разрешает первый помощник, несколько раз погоняв боцмана по палубе кочергой, и после этого не остается никаких неприятных чувств, здесь же, как это случилось в Манадо, это вело к отлучению от церкви и изгнанию, при этом раскольники спускались по трапу, декламируя строки из послания Святого Павла: «И потому выйдите из среды их и отделитесь». Всё это было очень, очень странно.
Я был обычным католиком, а потому, по мнению братства из Гурка, создан специально для того, чтобы Бог развлекся, глядя как я (и всё остальное человечество) медленно поджариваюсь на вечном огне. Но это по меньшей мере означало, что никто не требовал и не ожидал, что я приму какое-либо участие в их странных церемониях. Хотя мне всё же пришлось столкнуться с религиозными ритуалами экипажа, когда дело касалось принятия пищи.
Пассажиры готовили себе каждое утро и вечер на медных жаровнях на палубе. Они были мусульманами-паломниками, и уж конечно не желали иметь ничего общего с белыми и их нечистой пищей, опасаясь осквернения. Я подумал, что это очень мудро с их стороны, поскольку когда аппетитные запахи их стряпни проникали сквозь открытые иллюминаторы кают-компании, где столовались офицеры, я сидел перед пищей, которая вызвала бы мятеж в европейской тюрьме. Богоизбранные из Гурка считали, что любое чувственное удовольствие может прогневить Бога и вредит морали, а из всех чувств именно чувство вкуса — самый легкий путь для Сатаны, чтобы добраться до сердца потенциального отступника.
Таким образом, меню офицеров и команды «Самбурана» было пресным, отвратительным и безысходно монотонным, так что даже скудные порции кадетов морской академии по сравнению с этим казались роскошью. Лишь одно можно сказать в пользу этой пищи: по крайней мере, подавали (а скорее впихивали) ее демократично. Офицеры, с которыми мне милостиво разрешили обедать, и низшие чины получали одинаково ужасные порции.
Начиналось это каждое утро в восемь склянок, с завтрака: черная жидкость без сахара, считающаяся кофе, и миска с мерзкой массой под названием свавельнгруттен, «дьявольская овсянка», годной для самого Вельзевула. Обычно мне удавалось проглотить одну ложку. Потом следовал обед. По вторникам и пятницам был гороховый суп — желто-зеленая замазка с консистенцией и вкусом клейстера. По понедельникам, четвергам и субботам давали нечто под названием нази горенг — тарелку с вареным рисом и холодной яичницей сверху.
Это звучит прямо-таки роскошно, я про яичницу, но Богоизбранные тоже об этом подумали и потому хранили яйца в бадьях с известью, вероятно, годами, и это придавало им текстуру целлулоидной пленки и омерзительный запах старой диванной подушки, набитой конским волосом. Главное блюдо реформаторской церкви ставили перед нами по средам и субботам: стоквис. Оно состояло из сероватой соленой трески, сваренной и лежащей на белой тарелке, как старая мочалка.
После того как кадетом я провел несколько неприятных часов в Пернамбуку, я всегда опасался есть в тропиках рыбу. Но одного взгляда на стоквис в сыром виде было достаточно, чтобы убедиться — нет причин бояться инфекции. Треска висела в кладовке, ряд за рядом, и рыба уже мумифицировалась, превратившись из сверкающих серебристых существ, прыгающих по палубе траулера, в реликты из нижних слоев песчаника девонского периода.
