После того как кадетом я провел несколько неприятных часов в Пернамбуку, я всегда опасался есть в тропиках рыбу. Но одного взгляда на стоквис в сыром виде было достаточно, чтобы убедиться — нет причин бояться инфекции. Треска висела в кладовке, ряд за рядом, и рыба уже мумифицировалась, превратившись из сверкающих серебристых существ, прыгающих по палубе траулера, в реликты из нижних слоев песчаника девонского периода.
Горячая пища или холодная — это едва ли имело значение, поскольку Зварт всегда возносил такую долгую молитву (считалось, что импровизированную, хотя на самом деле молитвы на борту были такими же формальными, как в любом требнике), что и расплавленная лава застыла бы, когда мы наконец приступали к еде. День завершался ужином из сухарей и чашки того же «кофе», что и на завтрак. Позже я выяснил, что кофе готовили путем обжаривания сухарей, оставшихся от предыдущего ужина, а потом угольки размалывали и заливали кипятком. Мое тело требовало калорий после вахты в кочегарке и на палубе, но желудок восставал при одной мысли о том, что именно я собираюсь в него впихнуть, чтобы восполнить эти калории.
Моя принадлежность к нечестивой части человечества, по крайней мере, имела преимущество — не было необходимости присутствовать вместе с остальным экипажем на ежедневных молитвах, изучении Библии и чтении псалмов (музыку Богоизбранные не одобряли, как и почти все прочие виды человеческой деятельности). Вместо этого я мог стоять на мостике и одновременно слушать молитвы, доносящиеся от братьев-кальвинистов из кают-компании, и возносящиеся в небо завывания муэдзина с верхней палубы (в обязанности вахтенного офицера входило каждое утро указывать по компасу направление на Мекку). Религия наполняла «Самбуран» от носа до кормы, как скотовозку навоз. Я часто гадаю, какой прок от этого Богу.
Глава шестнадцатая
Плаванье по плоскости
Возможно, вы заключили из вышесказанного, что на пароходе «Самбуран» находился один из самых странных экипажей, которые когда-либо появлялись на воде, с тех пор как Ноев ковчег пристал к вершине горы Арарат. Но впереди ждал еще более неприятный сюрприз.
Это произошло однажды вечером, спустя пять дней, после того как мы обогнули Яву. Большое серебряное блюдце луны только что поднялось с гладкой, маслянистой воды, ярко сверкали звезды. Судно летело вперед на неизменных четырнадцати узлах, как и всю прошлую неделю, оставляя за кормой прямой как стрела фосфоресцирующий след, словно ползущая по морю гигантская улитка. Я боялся, что корабль не сможет поддерживать эту скорость день за днем, и не обойдется без лопнувшего котла или треснувшего коленвала, но мои опасения пока оставались необоснованными.
Корабль был построен добротно и весьма ухожен, котлы в отличном состоянии, двигатели все еще стучали и шипели где-то внизу без малейших признаков усталости. Прошел примерно час после начала первой вахты. Паломники уже устроились на ночь под навесами, расправили на палубе матрасы и собрали немногочисленные пожитки с довольным жужжанием пчелиного роя, прерываемого то там, то сям плачем ребенка или высокими, музыкальными переливами смеха. Капитан стоял на мостике, а я склонился над столом с картами, сравнивая наше последнее местонахождение с данными механического лага и показаниями оборотов вала. Вошел Зварт.
— Что ж, капитан, — заметил я, — три тысячи миль за девять дней. Значит, мы уже на одну восьмую обогнули землю.
Он остановился. Внезапно повисла мертвая тишина. Я почувствовал, что сказал что-то ужасно неправильное. Через несколько мгновений Зварт заговорил: медленно и обдуманно, будто поправлял ужасную бестактность, но не желал повторять ее вслух.
— Герр лейтенант, вы имели в виду, что мы уже на одну восьмую пересекли землю из одного конца в другой.
— При всем уважении, капитан, я сказал «обогнули»...
— Вы имеете в виду пересекли из конца в конец: мы не могли обогнуть землю, потому что мир плоский, а обогнуть плоскую поверхность невозможно.
Оказалось, я невольно наткнулся на тему, которая распаляла в объемистой груди капитана Зварта столько же жара, сколько кальвинистское предопределение или детали отлучения от церкви. Короче говоря, во время его монолога, продлившегося остаток первой вахты и значительную часть средней, я с растущим ужасом и недоверием осознал, что нахожусь посреди Индийского океана на борту парохода под командованием человека, который, основываясь на непогрешимости Библии, полностью отвергает две гипотезы, на которых основана вся морская навигация с 1500-го года: что Земля более или менее сферической формы и вращается вокруг Солнца. Если бы на его месте был кто-то менее серьёзный, чем шкипер Зварт, я бы заподозрил, что меня разыграли, но этот человек не обладал и крупицей чувства юмора: он явно был неспособен даже уловить шутку. Я попытался возразить.
— Но капитан, если Земля плоская, то почему Солнце поднимается и садится? Если сказанное вами верно, то его все время было бы видно из любой точки земли.
Он терпеливо улыбнулся.
— Земля не идеально плоская, а немного куполообразная, как перевернутое блюдце. А что касается Солнца, оно совершает свой ежедневный путь по небу на высоте около семидесяти километров. Когда оно исчезает за искривлением, мы наблюдаем закат.
— Как же тогда Солнце вращается вокруг Земли?
— Оно вращается вокруг точки в центре Земли, которую географы именуют Северным полюсом, но это на самом деле гигантский магнит. Магнитное притяжение действует на Солнце, которое всего пару километров в окружности, и более или менее удерживает его орбиту выше воображаемой линии, ради удобства мы называем ее экватором.
— А как же времена года?
— Зимнее и весеннее солнцестояние сменяют друг друга, потому что высота подъема Солнца над Землей и радиус этой орбиты меняется в течение года, как будто мальчик раскачивает шар вокруг головы на резинке.
— Скажите мне, капитан, что же тогда с Луной и звёздами?
— Небеса на самом деле - просто ряды концентрических куполов из прозрачного стекловидного вещества, окружённые водой, что ясно из Книги Бытия. То, что мы называем Луной, на самом деле не планета, как полагают те, кто имеет плотские помышления, а нечто вроде находящегося во внутреннем куполе иллюминатора, предусмотренного Богом для ночного освещения. Оба купола независимо вращаются друг у друга внутри, а звёзды — это светильники, висящие внутри второго купола. Мы полагаем, что звёзды находятся где-то в восьмидесяти километрах над нами.
Возможно, в этом была виновата теплая ночь, но я почувствовал, как рубашка прилипла к спине от холодной испарины. Весьма неприятно встретить маньяка, но встреча тревожит вдвойне, когда вместо того, чтобы несвязно бредить, безумец излагает свои сумасшедшие доводы тщательно сформулированными, с размеренной, спокойной уверенностью, как если бы его очень тупой, крайне мало информированный или очень извращенный слушатель не соглашался с чем-то столь ослепляюще очевидным. Я был вынужден обратиться ко встречным доводам, хотя внутри нарастало отчаяние.
