Он вынул фонарик из своего чемодана и сказал Сессиль:
— Подожди меня здесь.
— Нет! Ты же не собираешься оставить меня здесь одну? — В ее голосе слышалось отчаяние.
— Возможно, внутри будет намного страшнее.
— Мне все равно.
— Ну как хочешь.
Они отправились вместе. Прошли через самое большое отверстие, в которое свободно можно было бы протащить трехэтажный дом, если поставить его на колеса. Боуман осветил фонариком стены, покрытые рисунками и надписями представителей многих поколений, и направился направо, к арке, за которой находилась пещера еще более внушительных размеров. Сессиль, отметил он, несмотря на сандалии на плоской подошве, спотыкалась гораздо чаще, чем на полу встречались неровности. Боуман был абсолютно уверен, что ее зрение гораздо хуже, чем он предполагал; скорее всего именно поэтому она так стремилась пойти с ним.
Следующая пещера не представляла для Боумана никакого интереса, так как ее своды были высокими, терялись в темноте, и только летучая мышь могла забраться туда. Еще одна арка смутно вырисовывалась во мраке.
— Какое жуткое место, — прошептала Сессиль.
— Да, мне не хотелось бы жить здесь постоянно. Через несколько шагов она сказала:
— Мистер Боуман…
— Нейл.
— Можно мне взять тебя за руку? «В наше время, — подумал он, — уже не задают таких вопросов».
— Возьми, пожалуйста, — вслух сказал он, соглашаясь. — Ты не единственный здесь человек, который нуждается в участии.
— Я не об этом, я не боюсь, просто ты постоянно мигаешь фонариком, освещая разные места, и мне трудно поспевать за тобой.
— А!
Она взяла его за руку и больше уже не спотыкалась, зато ее затрясло, словно в приступе малярии. Вскоре она сказала:
— Что ты ищешь?
— Ты хорошо знаешь, что я ищу.
— Возможно, они спрятали его.
— Они могли спрятать его. Они не могли похоронить его, если не захватили с собой несколько шашек динамита, но могли спрятать его. Под обломками известняка. Их достаточно много вокруг.
— Но мы прошли мимо множества куч известняка. Тебя они не волновали.
— Когда мы найдем свежий холмик, ты поймешь разницу, — сказал он сухо. Сессиль снова охватила сильная дрожь, и он продолжил: — Зачем ты пошла сюда, Сессиль? Ты действительно не боишься? Я же чувствую, тебя просто трясет от страха.
— Мне лучше трястись от страха здесь, с тобой, чем там, одной.
В любой момент от страха у нее могли застучать зубы.
— Возможно, ты и права, — признал он.
На этот раз они прошли чуть–чуть выше и через другую арку вошли в следующую пещеру огромных размеров. Сделав несколько шагов, Боуман внезапно остановился.
— Что с тобой? — прошептала Сессиль. — Что случилось?
— Не знаю. — Он помолчал. — Нет, пожалуй, знаю. Впервые и его охватил озноб.
— Тебя тоже трясет?
— Меня тоже. Но это совсем другое. Я дрожу как осиновый лист.
— Так в чем же дело?
— Здесь. Это то место. Когда ты будешь такой же старой и грешной, как я, ты сможешь определять это по запаху.
— Смерть? — Теперь ее голос дрожал. — Люди не могут чувствовать смерть.
— Я могу. — Он выключил фонарик.
— Включи его. — Ее голос звучал на самой высокой ноте, близко к истерике. — Бога ради, включи его! Пожалуйста!
Боуман отстранил руку Сессиль, обнял ее и прижал к себе. Еще немного — и их дрожь достигнет определенной степени синхронности, возможно, не такой, как у пары танцоров, выступающих по телевидению, но достаточной, чтобы успокоиться. Когда они действительно немного успокоились, Боуман сказал:
— Видишь, чем эта пещера отличается от остальных?
— Свет! Сюда откуда–то проникает свет!
— В самом деле.
Боуман и Сессиль медленно двинулись вперед и подошли к огромному нагромождению камней. Они скользили взглядом по куче обломков все выше и выше, до самого потолка, пока не увидели большой квадратный кусок звездного неба. По каменной осыпи, от вершины до самого основания, сбегала узкая дорожка растревоженных камней, дорожка, которая, очевидно, появилась недавно.
Боуман включил фонарик; у него не возникло никаких сомнений: дорожка действительно образовалась недавно. Он осветил фонариком подножие осыпи, и вдруг луч фонаря, словно по своей воле, замер, осветив холмик из известняковых обломков приблизительно восьми футов длиной и трех высотой.
— Этот холмик сделан недавно, — сказал Боуман. — Вот в чем разница.
— Вот в чем разница… — машинально повторила Сессиль.
— Пожалуйста, отойди немного.
— Нет. Наверное, это звучит странно, но сейчас я успокоилась.
Боуман верил ей, но не думал, что это странно. В человеке все еще живет первобытный инстинкт: больше всего на свете он боится неизвестного, а здесь сейчас все стало абсолютно ясно.
Боуман наклонился над холмиком и начал отбрасывать камни в сторону.
Цыгане даже не удосужились запрятать несчастного Александре достаточно глубоко, и Боуман почти сразу наткнулся на остатки когда–то белой рубашки, пропитанные кровью. Серебряный крестик на цепочке, тоже покрытый пятнами засохшей крови…
Боуман расстегнул цепочку и снял ее вместе с крестиком.
Боуман остановил машину на том же месте, где раньше подобрал Сессиль с чемоданами, и вышел из нее.
— Оставайся здесь, — сказал он Сессиль. — На этот раз я этого требую.
Она не кивнула в знак согласия, но и не возразила: возможно, его методы воспитания стали более эффективными. Джип, что не вызвало удивления, находился там же, где Боуман последний раз видел его: чтобы вытащить машину из кювета, требовался автокран.
Вход в передний дворик казался безлюдным, но у Боумана по отношению к Кзерде и его славным товарищам возникло такое же чувство, как к клубку кобр или скопищу черных ядовитых пауков, поэтому он вошел в передний дворик медленно и осторожно, скрываясь в темноте. Его нога наткнулась на какой–то твердый предмет, раздался слабый металлический звук. Боуман замер на месте, но не заметил ничего опасного. Он наклонился и поднял пистолет, который случайно задел ногой и который отлетел к бензоколонке. Вне всякого сомнения, это был пистолет Ференца. Случившееся с Ференцем при их последней встрече говорило за то, что вряд ли пистолет скоро понадобится ему, но он сможет воспользоваться им когда–нибудь. Боуман решил обязательно вернуть ему пистолет. Он знал, что ничто не помешает ему сделать это, так как в кибитке Кзерды все еще горел свет, струясь через окна и приоткрытую дверь. В других кибитках света не было. Боуман подошел ко входу в кибитку, бесшумно поднялся по ступенькам и заглянул в нее.
