Несмотря на все произошедшее с ним, несмотря на то что он до сих пор пытался заставить себя полностью отречься от мира, он не мог не ходить к этим женщинам – к дзё-сан, флиртующим ради флирта. Пусть даже только для того, чтобы смотреть на них и говорить с ними, а потом в одиночестве мастурбировать в своей тесной клетушке – в случае, если его выгоревшая сила, дарованная дикой картой, вдруг начинала возвращаться, а тантрическая энергия начинала накапливаться в его муладхара-чакре.
Когда вода перестала причинять боль, он вылез, снова намылился, ополоснулся и снова погрузился в офуро. Пришло время принять решение. Или встретиться лицом к лицу с Соколицей и всеми остальными, или совсем уехать из города, может быть, провести неделю в Шукубо в Сиба, чтобы случайно не наткнуться на них. Хотя есть еще третий выход. Положиться на судьбу. Продолжать свои дела, и если встреча неизбежна, так тому и быть.
Это случилось пять дней спустя, прямо перед закатом во вторник, и отнюдь не случайно. Фортунато разговаривал со знакомым официантом с кухни Чикуйотея, а потом вышел через заднюю дверь в переулок. Когда он поднял глаза, перед ним стояла она.
– Фортунато.
Ее крылья были сложены за спиной. И все равно они едва не задевали стены домов. На женщине было темно-синее обтягивающее трикотажное платье с открытыми плечами. Судя по ее виду, Соколица была примерно на шестом месяце беременности. Ни в одном из репортажей, которые он видел, об этом не упоминалось.
С ней был мужчина из Индии или откуда-то оттуда. Лет пятидесяти, с брюшком, лысеющий.
– Соколица.
Она показалась ему расстроенной, усталой и обрадованной – все одновременно. Ее руки протянулись к нему, и Фортунато подошел к ней и ласково обнял. Женщина на секунду уткнулась лбом ему в плечо, потом отстранилась.
– Это… это Джи-Си Джаявардене, – представила она своего спутника. Мужчина сложил ладони вместе, разведя локти в стороны, и склонил голову. – Он помог мне найти тебя.
Фортунато отрывисто поклонился.
«Боже мой, – подумал он. – Я превращаюсь в японца. Того и гляди начну лопотать бессмысленные слоги в начале каждого предложения».
– Как вы узнали… – начал он.
– Дикая карта, – пояснил Джаявардене. – Я видел это мгновение месяц назад. – Он пожал плечами. – Эти видения приходят без приглашения. Не знаю, что они означают. Я их узник.
– Мне знакомо это ощущение, – отозвался Фортунато. Он снова взглянул на Соколицу. Потом протянул руку и положил ладонь ей на живот. Ребенок внутри нее зашевелился. – Он от меня. Так?
Она прикусила губу, кивнула.
– Но я здесь не поэтому. Ты хотел одиночества, и я не претендую на твое участие в моей судьбе. Но нам нужна твоя помощь.
– Какая именно?
– Речь идет о Хираме… Он пропал.
Соколице срочно нужно было где-нибудь присесть. В Нью-Йорке, Лондоне или Мехико неподалеку всегда имелся какой-нибудь парк. В Токио земля ценилась на вес золота. До квартирки Фортунато было полчаса езды на поезде: у него имелась комнатушка размером в четыре татами, шесть футов на двенадцать, в сером комплексе с узкими коридорами и общими туалетами – и ни травинки, ни деревца вокруг. Но в час пик только отчаявшийся человек попытался бы сесть в поезд, когда специальные железнодорожные служащие в белых перчатках утрамбовывают людей в уже и без того битком набитые вагоны.
Фортунато повел их за угол, в суши-бар с самообслуживанием. Внутри царствовали красный винил, белый пластик и хром. Суши ехали через весь зал на ленте конвейера, которая проходила через все кабинки.
– Можно поговорить здесь, – сказал Фортунато. – Но я бы не советовал пробовать эту еду. Если вы голодны, я отведу вас куда-нибудь еще, но придется стоять в очереди.
– Не надо. – Соколица покачала головой. Фортунато видел, что от резких запахов уксуса и рыбы ее мутит. – Здесь нормально.
По пути сюда оба уже расспросили друг друга о делах, и оба были милы и неопределенны в ответах. Соколица рассказала ему о ребенке – здоров, нормален, насколько вообще можно судить. Фортунато задал Джаявардене несколько вежливых вопросов. Не оставалось ничего, кроме как перейти к делу.
– Он оставил это письмо.
Фортунато пробежал его глазами. Почерк был какой-то рваный, не похожий на обычные маниакально каллиграфические строчки Хирама. В письме говорилось, что он покидает делегацию «по личным причинам». Уорчестер заверял всех, что находился в добром здравии. Надеется присоединиться к ним позже. Если нет, то они увидятся в Нью-Йорке.
– Мы знаем, где он, – сказала Соколица. – Тахион нашел его при помощи телепатии и убедился, что он не ранен, и прочее в том же духе. Но он отказывается проникнуть в его разум и выяснить, в чем дело. Говорит, что не имеет на это права. И не разрешает никому из нас поговорить с Хирамом. Мол, если кто-то хочет покинуть турне, это не наше дело. Может, он и прав. Я знаю, что если бы я попыталась поговорить с ним, ничего хорошего бы из этого не вышло.
– Почему? Вы с ним всегда хорошо ладили.
– Он очень изменился. С декабря он сам не свой. Можно подумать, какой-нибудь знахарь наложил на него заклятие, пока мы были в Центральной Америке.
– Не случалось ничего необычного, что могло бы толкнуть его на это?
– Что-то наверняка случилось, но мы не знаем что. В воскресенье мы обедали во дворце с премьер-министром Накасоне. Внезапно появляется какой-то мужчина в дешевом костюме. Просто входит и передает Уорчестеру лист бумаги. Хирам ужасно побледнел. В отель он возвращался один. Сказал, что ему нездоровится. Наверное, именно тогда он собрал свои вещи и выехал, потому что в воскресенье вечером его уже не было.
– Ты можешь еще что-нибудь вспомнить об этом мужчине в костюме?
– У него была татуировка. Она выглядывала из рукава рубахи и спускалась к запястью. Одному богу известно, до какого места на руке она доходит. Она была очень яркая – зеленая, красная и синяя.
– Вероятно, она покрывает все его тело. – Фортунато потер виски, в которых уже разгоралась привычная ежедневная боль. – Это был якудза.
– Якудза, – повторил Джаявардене.
Соколица перевела взгляд с одного мужчины на другого.
– Это плохо?
– Очень плохо, – подтвердил Джи-Си. – Даже я о них слышал. Они бандиты.
– Вроде мафии, – кивнул чернокожий туз. – Только не такая централизованная. Каждая семья – они называют их кланами – сама по себе. В Японии что-то около двадцати пяти сотен отдельных кланов, и у каждого есть свой собственный оябун. Это слово означает «в роли родителя». Если Хирам чем-то насолил якам, нам, возможно, даже не удастся выяснить, какой клан на него ополчился.
Соколица вытащила из сумочки еще один листок.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
