Читаем без скачивания По делам их - Попова Александровна

Мысленному взору не раз виделось, как, заперши дверь, эти пальцы, похожие на покрытые волосом сосиски, пересчитывают то, что вскоре придется оставить, уйдя туда, куда золоту доступа нет… Ни разу Курту еще не доводилось видеть обреченного на смерть — вот так, явно. Ни одно из его дознаний еще не завершалось приговором, и не было еще человека, глядя на которого, можно было бы сказать с уверенностью — «завтра эта жизнь оборвется». Но даже и тогда все было бы иначе, ибо сейчас он смотрел на того, кто наслаждается бытием без боязни, без подозрений, без сомнения. Кто полагает, что впереди у него дни и годы безоблачной счастливой жизни…

Маргарет день ото дня тоже становилась все сосредоточенней и задумчивее, порою до сумрачности, и в один прекрасный день, плюнув на условности и остатки приличий, Курт едва не силой вытащил ее на загородную прогулку, реквизировав для этой цели курьерских Друденхауса, не спросив на то дозволения и никого не поставив в известность. После недолгой поездки шагом и короткой рыси они остановились далеко в полях, на пологом берегу Райна, и провели там почти весь долгий и ослепительно-солнечный день. Возвращались уже к вечеру, пересекая улицы под взглядами горожан, и на набережной разминулись с таким же, как у них, курьерским с сосредоточенным, усталым седоком. Курт остановил коня так резко, что едва не вскинул его на дыбы, чувствуя, как довольная улыбка сползает с лица. «Курьер от попечительского отделения, — пояснил он вполголоса, глядя вслед грохочущему по мосту скакуну. — Пришел ответ на донесение Керна». «Тебе нечего бояться, — столь же тихо, убежденно отозвалась Маргарет. — Он обещал мне, что тебе ничто не грозит, и я верю в его возможности». «Может, и так, — вздохнул Курт, — однако все равно придется явиться к старику. Лучше сегодня; ненавижу безвестность».

Долго терзаться безвестностью ему не пришлось: уже в приемной зале он наткнулся на Ланца, которому Бруно, сумрачный, злой, втолковывал что-то, отчаянно жестикулируя. Увидев Курта, оба умолкли; молчание провожало его до двери к лестнице, молчание и — ощутимые всем телом взгляды в спину. Лишь когда он поставил ногу на первую ступеньку, позади послышалось тяжелое «Гессе!». Он обернулся медленно, встретившись с темным взглядом Ланца, и тот шагнул ближе. «Из кураторского отдела пришел ответ на донесение Керна», — сообщил Дитрих, и он приподнял бровь в наигранном удивлении: «Донесение? В том смысле — „донос“ на меня, ты хотел сказать». Тот сжал зубы так, что натянулась на скулах кожа, но на его слова ничего не ответил. «Либо ты везучий, мерзавец, — продолжил Ланц негромко, выцеживая слова с напряжением, — либо у твоей ведьмы и впрямь немыслимые связи… Радуйся, сукин сын». Курт лишь пожал плечами, отвернувшись от полыхающего взора своего бывшего подопечного, молчаливого, как смерть, и вновь развернулся к лестнице.

Керн был многословнее и в выражениях на ту же тему гораздо несдержаннее. Маргарет оказалась права: ответ, привезенный курьером, был четким и недвусмысленным — следователь четвертого ранга Курт Гессе действовал ad imperatum et summo studio omnino[179], и причин к проведению собственного расследования попечительским отделом Конгрегации нет…

О вышеупомянутой переписке уже через три дня стало известно половине Кельна. Курт был убежден, что невольным распространителем сведений стал Бруно; видя курьера и зная, что о его выходке Керн не мог не сообщить наверх, студенты наверняка насели на его бывшего подопечного, требуя сказать, почему до сих пор не арестован столь явно предавший Конгрегацию следователь. А получив ответ, слушатели кельнского университета в который уж раз воплотили в жизнь местную пословицу «если что-то известно хотя бы двум студентам»…

Уже не раз до Курта доходили сведения о том, что в студенческом трактире часто разгораются споры и, случается, даже рукоприкладства между приверженцами идеи виновности некогда арестованной пфальцграфини фон Шёнборн и теми, кто искренне (либо же от нежелания над тем задумываться) полагал ее оговоренной, а дознавателя Гессе — исполнившим свой долг. А однажды вечером, за сутки до ожидаемой ночи, в кривом и тесном, как дешевый сапог, проулке, возвращаясь из Друденхауса, Курт столкнулся почти в буквальном смысле нос к носу с приятелем покойного университетского секретаря. Тот стоял, привалившись плечом к глухой стене одного из домов, глядя так, что стало понятно сразу и без сомнений: Герман Фельсбау поджидал здесь майстера инквизитора, поджидал давно и намерен был ждать до последнего. На сей раз тот был трезв, однако взгляд горел лихорадочно и отчаянно, а движения, хоть и уверенные, были рваными и излишне резкими; преодолев желание отступить назад, Курт, лишь чуть замедлив шаг, приблизился, пытаясь за эти несколько шагов решить, как лучше поступить в этой ситуации — пройти мимо молча, поздоровавшись или же остановиться…

— Я жду здесь вас, — без приветствия сообщил ему Фельсбау, когда оставалось лишь два шага, тем самым избавив его от необходимости выбора, и Курт встал на месте, пытаясь понять, насколько тот решительно настроен.

— В самом деле? — уточнил он ровно, и приятель Шлага, оттолкнувшись от стены, шагнул вперед, остановившись почти вплотную, отчего желание отступить стало еще крепче, а в голову пришла мысль о том, что закон, дозволяющий студентам носить оружие, надлежало бы пересмотреть.

— Полтора месяца назад, — тихо, четко выговаривая каждое слово, произнес тот, глядя ему в лицо, — говоря со мною, вы сказали, что я должен думать о том, как восстановить справедливость. О том, что, если я настоящий друг Филиппу, я должен говорить с вами, потому что только вы можете покарать преступника. Вы это помните, майстер инквизитор?

— Разумеется, — кивнул он, пытаясь не поддаться болезненному настойчивому взгляду и не отвести глаз.

— Вы нашли того, кто виновен в его смерти. Точнее, «ту, что была виновна». И вы — я знаю, именно вы — сделали так, чтобы она оказалась на свободе. Я слышу слишком многое и потому хочу услышать ответ на свой вопрос именно от вас, майстер инквизитор. Сейчас, сей же миг, глядя мне в глаза, скажите, она в самом деле невиновна?

Одно тяжелое, нескончаемое мгновение висела тишина; наконец, негромко, тщательно следя за собственным голосом, Курт отозвался:

— Да.

Тишина осталась еще на один миг — такой долгий, невозможно бесконечный — и Герман Фельсбау, положив руку на ремень с оружием, выговорил почти уже шепотом, беспреклонным и уверенным:

— Вы лжете.

Курт медленно опустил взгляд, глядя на то, как подрагивает его ладонь, тихо подбирающаяся к оружию, и снова посмотрел в горящие глаза напротив.

— Ты знаешь, что бывает за покушение на инквизитора? — спросил он спокойно, и Фельсбау, побелев, точно выгоревший саван, откликнулся, ни секунды не промедлив:

— Плевать.

Третий миг тишины упал, как гранитная плита, тяжко и мертво.

— Герман!

По плите пробежала трещина, и мгновения вновь стали краткими, стремительными, такими, как им и положено быть; Фельсбау вздрогнул, но на голос Бруно за своей спиной не обернулся.

— Герман, не глупи, — тихо попросил тот, медленно приближаясь и осторожно, шаг за шагом, вклиниваясь между ними. — Не надо.

— Это не твое дело, Хоффмайер, — не отрывая взгляда от глаз Курта, бросил тот, и бывший подопечный опустил руку на его ладонь, прижав и без того стиснутые пальцы к рукояти и не давая шевельнуться.

— Это мое дело, — возразил он наставительно. — Когда на моих глазах человек роет себе могилу — это мое дело. Герман, даже не думай. Ты совершаешь глупость.

— Плевать, — повторил тот, и Бруно сжал пальцы сильнее.

— Он накромсает тебя на ломти, поверь, я знаю это лучше, чем кто бы то ни было; и, если ничто иное тебя не тревожит, ты при этом не успеешь сделать то, что хочешь сделать… Да уйди же хоть ты отсюда к черту! — не сдержавшись, выкрикнул бывший подопечный, полуобернувшись к Курту, и он, неспешно отвернувшись, зашагал прочь, слыша, как за спиной зашуршали мелкие камешки под подошвами — Фельсбау рванулся ему вслед, вновь силой удержанный на месте.

— … не его, так ее! — донеслось до слуха, уже когда он готов был повернуть за угол.

Курт остановился, окаменев на месте всего на миг, и, круто развернувшись, тем же размеренным шагом возвратился обратно.

— Черт, дурак… — обреченно прошипел Бруно, глядя на него почти с ненавистью, по-прежнему держа студента за ладонь, рвущуюся к рукояти.

Курт требовательно вытянул руку.

— Оружие, Герман. Лучше сам.

— Не надо, — попросил Бруно тихо, и он повторил настойчивее и жестче:

— Оружие.

— Прекрати, это уже переходит все границы — даже для тебя!

— Разве? — не оборачиваясь к подопечному, переспросил он. — Этот человек угрожал мне и — пфальцграфине фон Шёнборн; или ты скажешь, что ты не слышал этого?