психике глубокие шрамы. Сефардам к тому же не довелось испытать непоправимых внутренних расколов, таких как возникновение в Европе хасидизма, реформистского движения, а также ассимиляции, т. е. отхода большинства евреев от иудейского образа жизни. Эти соображения я высказал в сентябре 1983 года в газете
Jerusalem Post, где сформулировал уроки, которые доминирующие в Израиле ашкеназы могли бы извлечь из опыта сефардов[49].
Молюсь я обычно в сефардских синагогах. Ближайшая к нашему дому в Монреале марокканская синагога была испаноязычной. Ее основали некогда евреи из Танжера и других городов севера Марокко под контролем Испании (у нее до сих пор остаются там два города: Сеута и Мелилья). Прихожане общались между собой в основном на испанском, одном из пяти языков, постоянно используемых в нашей семье. Таким образом, мои дети выросли, слыша в синагоге марокканские мелодии и песни, а в еврейских школах знакомясь с обычаями ашкеназов.
Музыкальная память сильна. В прошлом году старший сын, Меир, сам вел всю довольно длинную службу в небольшой марокканской общине на Рош Хашана: распевал молитвы, читал Тору и даже трубил в шофар. На протяжении многих лет, особенно во время учебы в США, он подрабатывал кантором в ашкеназских синагогах и выучил их обычаи и мелодии. Но память детства осталась нетронутой, и спустя много лет он безукоризненно провел службу по-мароккански. Я был тронут, когда в другой праздник дочь Мириам, сын Меир и я, будучи в разных синагогах и городах, нараспев читали перед общиной отрывок из Пророков (хафтара), который следует за общинным чтением Торы. Детям мы дали основательное еврейское образование, которое позволяет каждому сознательно избирать свой путь служения.
Овладев основами языка Библии, я смог непосредственно погрузиться в классику иудаизма, изучать Тору, опираясь все меньше и меньше на перевод. Один мудрец заметил, что изучать Тору в переводе то же самое, что целовать невесту через фату. Регулярно мне довелось заниматься с ашкеназскими и сефардскими раввинами в Монреале, Страсбурге и Париже. А в Иерусалиме, где я провел несколько творческих отпусков, я занимался Торой как в среде харедим, так и с последователями национал-иудаизма.
Приобретая, начиная с конца 1970-х годов, иудейские знания, я понимал, что делаю это не только для себя и своих детей. За несколько месяцев до свадьбы я даже предупредил свою будущую жену Эстелу, что если возникнет необходимость посвятить все свое время еврейскому образованию, особенно среди советских евреев, я готов пожертвовать ради этого своей академической карьерой.
В 1988 году я проводил академический отпуск в Иерусалиме, а в СССР входила тогда в силу гласность. Прогуливаясь в Шаббат по улице, я встретил раввина Адина Штейнзальца. Известный автор, комментатор и переводчик Талмуда, он также был прекрасным лектором и педагогом. Мы были знакомы уже несколько лет. Едва пробормотав в бороду «Шаббат шалом», он сделал загадочное замечание: «Скажу тебе, как жених говорит невесте: “Есть красивее тебя, но нет такой красивой, как тыˮ».
Оказалось, что он предлагает мне помочь открыть ешиву в Москве. При встрече с физиком Евгением Велиховым, вице-президентом Академии наук СССР, на одном из международных мероприятий раввин сказал ему, что единственная область знания, которой нет в советской академии – это исследования иудаизма. В этой академии я закончил аспирантуру, а позже написал ряд статей о советской науке, в том числе об Академии наук. Но после эмиграции прошло пятнадцать лет, и с тех пор я в СССР не возвращался.
Несколько раз раввин принял меня в своем кабинете в Институте талмудических публикаций, расположенном тогда в типично иерусалимском переулочке. Постепенно планы приобрели конкретные контуры, и в конце концов он убедил меня рискнуть отправиться в СССР. Со своей стороны, во избежание недоразумений, я показал ему некоторые свои статьи, весьма критические по отношению к сионизму и Израилю. Он, впрочем, не увидел в них ничего крамольного, сказав, что в Израиле читал и покруче. Мы договорились, что я поеду первым, проведу предварительные переговоры и, в случае успеха, организую его визит.
В Москве мне удалось организовать ему лекции не только в Институте истории естествознания и техники, моей альма-матер, но и в Институте космических исследований. Беспрецедентные по тем временам выступления раввина из Иерусалима привлекли сливки научной интеллигенции. Принимали его тепло, тем более раввин проявил в ответах на вопросы серьезное понимание физики.
После первых договоренностей о создании ешивы нужно было набрать студентов. Собеседования проводились в конце декабря в Москве, в гостинице АН СССР на Октябрьской площади. Оповестить об этом было тогда непросто, ибо в газете такое объявление печатать было еще невозможно. Я пригласил для их проведения Цви Гительмана, историка советского еврейства из Мичиганского университета, и Давида Каждана, бывшего москвича и тогда уже математика из Гарварда. Все мы говорили по-русски, обладали определенной эрудицией в области иудаизма и соблюдали иудейские правила жизни. Самое главное, нам очень хотелось помочь советским евреям свободно изучать свою религиозную традицию.
Мы, экзаменаторы, составили список вопросов, чтобы результаты собеседования не зависели от степени нашей усталости и других не относящихся к делу обстоятельств. Люди пришли самые разные, и нам нужно было не только с ними поговорить, но и записать результаты беседы, а также передать общее впечатление, произведенное на нас кандидатом. Работа эта длилась с середины дня до самой ночи.
Помнится, устав от интенсивных собеседований, мы с Цви вышли погулять на Шаболовку, на которую медленно падал влажный тяжелый снег. Нам обоим не верилось, что наступило время приобщения советских евреев к нашей многовековой традиции. Я вспомнил, как лет за десять до этого был готов оставить университетскую деятельность, если этого потребует дело иудейского образования моих бывших соотечественников. К счастью, этой жертвы от меня не потребовалось, и я смог внести свой посильный вклад в развитие иудейского образования на Родине, оставаясь профессором истории в Монреале. Ешива открыла двери в 1989 году, потом она превратилась в Институт изучения иудаизма, который провел более сотни семинаров, издал в русском переводе несколько трактатов Талмуда и другие книг по иудаике.
Помимо занятий по иудаизму, я принялся читать академические труды по истории евреев. Как историк науки я уже занимался культурными аспектами научной деятельности. Позже я обратил внимание на взаимодействие между еврейской и научной культурами, что требовало подготовки в области Новой и Новейшей истории. После нескольких лет такого рода исследований я стал преподавать курсы по еврейской истории и публиковаться в этой области. Так получилось, что моя наиболее известная книга, вышедшая на четырнадцати языках, посвящена новейшей истории евреев, точнее злободневному конфликту между сторонниками и противниками
