Следом в Париж стал проситься и Струве. Убеждал, что, находясь вблизи французского правительства, он сумеет сделать гораздо более для армии и русских беженцев, чем в Константинополе.
Соратники бежали от командующего
...Заложив руки за спину, Врангель одиноко прогуливался по палубе. На «Генерале Корнилове» ощущался военный порядок. Главнокомандующий привык к кораблю за время плавания и жизни на нем здесь, в Константинополе, и чувствовал себя уверенно, точно бронированные борта, башни и пушки надежно отгораживали его от всех политических и житейских невзгод, царивших на берегу и вокруг. На крейсере Врангель продолжал ощущать свою силу и удовольствие, которое он вновь, уже после бегства из Крыма, испытывал от обладания властью, от своей исключительности, всемерно поддерживаемой его военным окружением. И хотя иные «штафирки» пытались сбить его с привычной позиции, он твердо решил не отказываться ни от чего. Пусть болтают досужие интриганы! И свои — милюковы, кривошеины, и иноземные! Он и здесь, в Царьграде, на берегах Босфора и Дарданелл, остается главнокомандующим русской армией, правителем Юга России. Он сохраняет преемственность власти, которой обладал Колчак. У него реальная сила, и стоит ему приказать — посыпятся отсюда, сверкая пятками, и самоуверенные англичане, и французики, и разные там греки...
Ощущение, что он может отдать приказ и тотчас, как и раньше, как и на войне, придут в движение штабы, полетят мгновенно во все части его армии офицеры связи с оперативными картами и донесениями и тут же зашагают тысячные цепи русских солдатиков, накапливая ярость перед штыковой атакой, перед россыпью казачьей конницы «в лаву», — все это будоражило сейчас Врангеля, но лишало реального взгляда на события, на их ход и перспективу, умения предугадать расстановку политических сил, которым он всегда славился и гордился. Непомерное тщеславие губило в нем политика. Стало губить теперь — именно после оставления Крыма.
Иногда, впрочем, Врангель точно трезвел. Но на миг, — он старался отгонять от себя все, что шло вразрез с его державными идеями и планами, вразрез с теориями, которые старались преподать ему Кривошеин и Струве... Он ведь действительно волею судеб становился первой фигурой русской эмиграции! Царя и все его семейство расстреляли большевики («Мудрая акция, дальновидная — ничего не скажешь! Одним залпом навсегда лишили монархию знамени»). Мария Федоровна, вдовствующая императрица, укрылась в Дании, сидела на царских банковских счетах тихо и грозно, как клуша на яйцах. Великие князья, чудом уцелевшие от гнева «верноподданного» народа, осели во Франции и Германии, они были давно уже оторваны от белого движения и борьбы. Керенские, родзянки, милюковы разных оттенков? Кого они представляли теперь, кто шел за ними?.. Лишь один человек, пожалуй, мог бы возглавить разрозненные силы антибольшевистского фронта — великий князь Николай Николаевич («Не столь и великий, сколь длинный, — возникла непрошеная мысль. — Прости, господи, за подобный неуместный каламбур»), бывший главнокомандующий русской армией, дядя царя, любимец гвардии солдафон, матерщинник, пьяница, любитель баб и лошадей, в необузданном гневе своем одним ударом отрубивший голову любимой собаке («Единственный его подвиг, — как шутили тогда, — спьяну показалось, рубит голову немецкому фельдмаршалу»). Николай Второй побуждаемый Александрой Федоровной, Распутиным и их окружением, в свое время отстранил его от командования и послал на Кавказский театр военных действий. Николай Николаевич обиделся так сильно, что до сих пор в обиженных и ходит. Давно удрал из Крыма, забился на французскую Ривьеру, молчит многозначительно.
Нет, пока Врангель остается во главе армии, пока эта армия существует и называется врангелевской, военно-политический расклад явно в его пользу. Ведь и Наполеон Бонапарт, пережив полный разгром, нашел в себе силы вновь высадиться на родной земле и смог пройти до Парижа только благодаря своей армии... Врангелю надо и силы собирать: он хоть завтра сможет десантировать в любой точке Черноморского побережья — хоть в Одессе («Рядом, в Польше, полно русских воинские формирования Перемыкина, банды Булак-Балаховича, на худой конец»), хоть в Керчи («Там — рукой подать! — казачьи области. Поднесешь факел, вмиг вспыхнет»), хоть на побережье Грузии («Там не совсем понятно, что и происходит»).
Десант... Десант... Это заманчиво, это черт побери. Врангель досадливо поморщился: выполнение подобной акции целиком зависело от союзников — уголь, суда боеприпасы, пополнение артиллерией и пулеметами амуницией, продовольствием. В конце концов необходимо было просто их разрешение. Их согласие.
Но именно союзники озадачивали Врангеля теперь сильнее всего. Что-то ежедневно менялось в их отношениях. Менялось к худшему. День ото дня Врангель сдавал свои позиции. И то, что еще вчера казалось ему совершенно неприемлемым, сегодня свершалось закономерно, как единственно правильный выход из поле женим, в которое его методично загоняли англичане французы.
Неужели сбывались худшие пророчества Кривошеина?.. Врангель многократно и, как ему казалось, всесторонне оценивал обстановку. По вечерам он доставал свои дневниковые записи, вновь и вновь читал их, думая, где же и когда допустил непростительную ошибку. И не находил ее. Все делалось правильно. И это еще более пугало его, не зная, где ошибся, не можешь ничего поправить, нельзя застраховать себя от повторения ошибки... Когда же, когда? Ведь все шло правильно, по его плану, черт возьми! ..
Походив по палубе. Врангель остановился у борта. Все же следовало признать: этот сразу опостылевший ему Константинополь вечером представлял собой эффектное, феерическое зрелище. Россыпью мерцающих огней разбросался Стамбул, широко поднимались в горы, к самым звездам, многочисленные огни Пера, желтовато-слюдяной полоской поблескивал низкий берег Скутари. После полутемных крымских городов к этому было невозможно привыкнуть, это было прекрасно, черт возьми! Неподалеку от крейсера «Генерал Корнилов», в бухте Мод, сгрудились другие русские военные корабли все, что осталось от блистательного российского Черноморского флота, все, что он, главнокомандующий, смог увести из-под носа большевиков... Теперь флот забирали французы, судьба его была решена. Да, флот он не смог сохранить. Флот у него отнимали без боя, как победители забирают военные трофеи... И опять Врангель подумал о том, что уже привык к этой блиндированной коробке, к своей спальне, к своему кабинету, надежно защищенному броней и мощными орудиями, надежно охраняющими главнокомандующего от всей этой разноплеменной толпы беженцев и армии, которая в последние дни обороны Крыма и эвакуации тоже по существу превратилась в толпу, в которой наверняка имелось значительное количество не только его сторонников, но и противников. Последних даже наверняка больше — как в свое время у Деникина. У командующих армиями, кому изменила фортуна, противников всегда больше, Tausend Teufel!
Врангель достал плоские золотые часы-брегет, нажал на запор. Крышка поднялась с мелодичным звоном: басовито звучащие молоточки отбили часы, другие — тоном повыше, побыстрей — малиновым перезвоном рассыпали четверти. Было без четверти восемь. На двадцать ноль-ноль Врангель вызывал с докладом генерала Климовича. В связи с уходом «Генерала Корнилова» следовало наконец подумать о переезде и о собственной безопасности.
В спальном отделении каюты, что уступил командующему командир крейсера, уже находился фон Перлоф. «Личный контрразведчик» Врангеля должен был незримо присутствовать при беседе, чтобы потом дать докладу свой авторитетный комментарий. Существовала, так сказать, и сверхзадача этого присутствия, о которой командующий старался не думать, чтобы не испытывать мучительного стыда перед самим собой. Дело состояло в том, что Евгений Константинович Климович, которого в свое время он сам поставил во главе белой контрразведки, стал внушать ему безотчетный и прямо-таки суеверный страх. Это началось внезапно, ни с чего, еще в Крыму, в относительно спокойное время, и с тех пор не уходило, не отпускало, а росло — смешно сказать...
Бывший директор департамента полиции, мастер провокации и «постановки» политических убийств, начал страшить Врангеля, который считался храбрым человеком, сам имел немало случаев убедиться в этом и убедить других. В списке «боевых» деяний Евгения Константиновича значилось и покровительство «черной сотне», и организация убийства думского депутата Герценштейна, и подготовка взрыва в доме бывшего премьера графа Витте, и организация с помощью провокатора Зинаиды Жученко убийства Рейнбота, московского градоначальника. Климович убивал всех, убивал правых и левых — во имя чего? Во имя интересов императора и государства? Или для того, чтобы укрепить сыск и тем самым утвердить себя, укрепить славу и карьеру, создать миф о своей незаменимости?.. Еще в Крыму, в канун эвакуации, явилась Врангелю мысль о ненадежности Климовича: он мог продать командующего англичанам, французам, Кутепову, герцогам Лейхтенбергским, зеленым, большевикам — кому угодно. Убить его. Или выдать живым. Или обменять на свою жизнь, чтобы добиться собственного процветания. В Константинополе эта задача значительно упрощалась. Поэтому фон Перлофу и было поручено наблюдать за Климовичем, доносить обо всем незамедлительно и лично.
