градин продолжает идти вперед учитель физики.
Кожа головы у него давно онемела. Тело промерзло практически насквозь.
Под натиском внезапного ливня и града похожие на ломаные гребни листья кукурузы висят надломленными птичьими крыльями. На земле уже накопилось по колено белесой воды, ливень и град всё поднимают во все стороны брызги, которые летят на твое утратившее всякие ощущения тело и на кукурузу, столь же жалкую, как и ты. Хорошо известная нам зеленая форма плотно облепила его тело, в некоторых местах она сложилась плотными складками, в некоторых местах походит на гладкую ослиную шкуру. Мы слышим едва различимые на полунебе раскаты грома, напоминающие одновременную очередь десяти тысяч пулеметов, разноголосый шум дождя, рокот града (шум дождя и рокот града по большей части проявляют себя на стеблях кукурузы). Ты же слышишь только звонкий отголосок, с которым о твою черепушку шмякаются градины. Ты смутно видишь, как трепещут в серой белизне худые, как кости, зеленые стебли кукурузы. Ты видишь охраняемые всеми потрохами внутри тебя тлеющие золотисто-желтым светом угольки, мы тревожно приглядываем за этим слабеньким лучом надежды, огнем жизни. Он нам говорит:
– Ты на последнем издыхании.
Мы видим, как ты медленно ползешь вперед. Он говорит:
– Всем вам надо бы поучиться у учителя физики настрою на «жизнь без устали, движение без передышки».
Левое стекло очков пошло трещинами от ударившейся об упругий кукурузный лист и рикошетом отлетевшей от него градины размером с голубиное яйцо, правое стекло расчесывают кукурузные стебли. Так что у него перед глазами одна сплошная пелена. Он не столько видит окружающий объективный мир, сколько внимает собственному субъективному духу. Ревностно, вне себя от возбуждения наблюдает он за той капелькой ослепительно золотисто-желтой музыки, которая кружит в этой частичке золоченной желтизны. Обоняние ему иногда отказывает, а иногда внезапно возвращается, когда обоняние отказывает, то все запахи пропадают – Это как ослепнуть на оба глаза и видеть перед собой одну непроглядную тьму – Это как оглохнуть на оба уха и слышать одну мертвую тишину – Когда обоняние внезапно возвращается, снова проявляются все запахи – Не только к тебе в носовые пазухи рвутся они, рвутся они к тебе и в слуховые проходы, и в пищевод, и в глаза – Холодная светло-зеленая сырость дождевой воды напоминает спинку носа карпа, вязкая темно-зеленая сырость кукурузных стеблей напоминает яйца лягушки, студеная серебристо-серая сырость градин напоминает развешанные на сухих ветках рыбьи кишки. А еще валятся с неба запах карпа и запах лягушек. Поверх воды плывут, подпрыгивая, кучки лягушачьих икринок и карповых чешуек. Шумно накатывают клокочущие волны сырости. Он продолжает продвигаться вперед, через дождь, через воду, через град, через шум, через запахи. Через шум запахов, через запах шума. Через тень шума и запаха. Через краски тени шума и запаха. Через вес и энергию красок. Через сон. Через любовь. Через мягкие и теплые, как яшма, тычинки и пестики темно-красной хризантемы (изогнуты у нее лепестки, как зубы у дракона).
Неизвестно через сколь продолжительное время он замечает вдалеке точку золотисто-желтого света лампы. Ливень обратился в шур-шуршащую морось, вода позади шумит, как ветер. Беспрерывно слышатся возбужденные переклички лягушек. В просветах на небе появляется несколько морозных звезд. Псы в деревне воют до забытья, на дороге грязи по голени. Он заступает на дорожную твердь и идет вперед. Крупные деревья по обочинам выглядят как черные большеголовые чудища, от страха присевшие на корточки. Кроны то и дело сбрасывают с себя непереносимо обильную дождевую влагу, заходясь порывистым жур-журчанием, точно это холодный смех деревьев, точно это вой деревьев, а заодно точно это деревья так сикают во сне.
То отдаленное, яркое золотое свечение перекликается с хранимым в его внутренностях тщедушным золотым свечением, призывая его потроха к чувству. Точно, как электричество течет сверху вниз, точно, как вода утекает с высоты в низину, мощное или, если хотите, высокое свечение льется навстречу слабому или, если хотите, низкому свечению. Свет из твоего сердца постепенно расширяет свою вотчину, изгоняя мрак. Ты снова ощущаешь свое сердцебиение. Начинают раздуваться доли легких. Из пустоты показываются очертания намыкавшейся торбы желудка. Колики провозглашают бытие потрохов. Окружающий мороз подсказывает, что у тебя имеются кожа и мышцы. Тягостность движения подсказывает, что у тебя есть ноги. Звучащий изо рта отзвук подсказывает, где у тебя располагаются зубы. Он наконец-то, к собственной радости, заново познает основные структуры человеческого тела. Громыхает музыка дома, дают знать о себе чувства, он вдруг чует благоухание пыли из-под мелков, это благоухание такое близкое, ощутимое, глаза его увлажняются. Ты потираешь беспорядочно измазанный меловой пылью рот, со слезами на глазах глядишь ты на нас.
Музыка дома и отдаленное золотистое свечение едины. Свет этот стал маяком посреди глубокой ночи, и ты, как побитая бурей лодочка с порванными парусами и надломленной мачтой, медленно, со скрип-скрипом устремляешься к нему.
Окружают тебя полупорожние-полуплотные крупные тени неуклюжих домиков, ты словно в мир из детских сказок попал. А тот золотистый свет в неустойчивой качке то отдаляется, то приближается. И вот ты наконец-то приблизился к нему.
Раздел второй
Сбит с толку, в полном замешательстве учитель физики, кажись, лежит он в огромной люльке. Он пробует открыть глаза, но веки точно слиплись под вязкой патокой. Грохочет музыка подлинного дома, пьянит его счастье крайней усталости, да и с закрытыми глазами видно, что его тело обволакивает золотисто-желтое тепло.
В рот ко мне будто втискивается упругий и пышный сосочек, чувствую я, как двойная любовь утешает мою душу. Сладкое-пресладкое, теплейшее молоко заполняет мой рот, льется ко мне в глотку. Ты щенком жадно сосешь, из твоего горла рвется «у-а-у-а». Его руки и ноги галочками сгибаются привычным движением вкушающего молоко с закрытыми глазками младенца.
Ты внимаешь тому, как млечный сок в животе перемешивается с разноцветными жидкостями, внимаешь тому, как распирают эти жидкости стенки желудка; внимаешь тому, как кишечный канал поглощает эти жидкости, внимаешь тому, как питательные потоки проникают в кости, мышцы, кожу, волосы… Ты чувствуешь, как растешь.
– Эй! Эй! Почтальон! Почтальон, тебе лучше? – Рядом с ухом учителя физики звучит ласковый голос.
Кто это здесь почтальон? Это он смущенно думает.
Палец, да, это точно палец, ложится ко мне на нос, размышляет учитель физики. Палец тот давит, прижимает кончик носа, точно телеграфистка нажимает на кнопку, чтобы отбить телеграмму. В мозг ему проникает сигналом кап-кап-кап. Ты слышишь, как снова зовет тот же голос:
– Почтальон, ты это, просыпайся, мы дадим тебе вкусненького!
Он прилежно открывает глаза, а
