проголосовало единогласно. Другое дело, что Рыков считал эту меру действительно чрезвычайной и единовременной, а Микоян, Каганович и некоторые другие выступали за более широкое использование конфискационной политики. Сам Сталин той же зимой отправился в командировку в Сибирь, где хлебозаготовки шли скверно. В итоге те самые 100 миллионов пудов собрать удалось, но и крестьянские мятежи насчитывались десятками — как в царские времена, когда их называли «аграрными беспорядками». Первым громким выступлением оппозиции стало совещание руководителей Московской парторганизации, которую возглавлял Николай Угланов, осудивший «перегибы», допущенные при хлебозаготовках. Угланов — по собственному свидетельству — донес эту точку зрения до Сталина, но не убедил его.
Рыков, Ворошилов, Сталин и другие в президиуме VIII съезда профсоюзов. 1928 год [РГАКФД]
25 апреля секретариат ЦК издал директиву об усилении кампании хлебозаготовок. Партия взяла курс на борьбу с кулаками. 16 мая было принято обращение ЦК «За социалистическое переустройство деревни», допускавшее раскулачивание — ликвидацию зажиточных крестьянских хозяйств, раздачу имущества беднякам и выселение кулаков. Деревня ответила вспышкой восстаний: 185 — в мае, более 220 — в июне. Их удалось подавить, но долго ли можно так управлять крестьянской, все еще крестьянской страной?
В марте стало ясно, что сторонники чрезвычайных мер намерены переложить ответственность за все неудачи и рыночной, и чрезвычайной политики в деревне на Рыкова. Определились и противники «завинчивания гаек» — умеренные, которых уже называли правыми. Рыков, Бухарин, Угланов. Колебался и Калинин.
В начале марта, на заседании Политбюро, Молотов резко критиковал очередной промфинплан — детище Совнаркома и Госплана. Рыков тогда, может быть, впервые ощутил, что его авторитет серьезно пошатнулся, — и понимал, что Молотов никогда бы не решился на такое выступление, не имея поддержки в партийном руководстве. В пылу дискуссии Рыков повторил ленинский финт — заявил, что готов уйти в отставку. Все члены Политбюро, включая Сталина, решительно воспротивились этому порыву предсовнаркома. А если бы тогда он все-таки ушел?
2. Кризис политического стиля
Рыков давно привык работать на свой лад — и к его манерам привыкли подчиненные. Он редко демонстрировал рвение. Чаще выглядел усталым, настроенным несколько скептически. В таком обращении можно было почувствовать ноты высокомерия. А можно было подумать, что он утомился от бремени решений и ответственности — и просто не поспевает за переменами. Рыков окружил себя помощниками и консультантами, держался с ними корректно, дружелюбно, но использовал их мозги и усидчивость в своих интересах — и это тоже некоторые считали «барством». Мол, без референтов, без «костылей» он не способен действовать. Он редко демонстрировал собранность, нервное возбуждение, еще реже взрывался. Работалось с ним спокойно и надежно, но и молодых да ранних поклонников такой стиль поведения не привлекал. Им он казался слишком скучным для революционера, для борца. У него не сверкали глаза, как у Троцкого. Рыкова трудно было представить красным командиром, он не горел энтузиазмом, предпочитал поспешать не торопясь. Нередко подолгу не заглядывал в служебный кабинет из-за недомоганий. Здоровье подводило, он, бывало, на неделю-другую задерживался в больницах, отлеживался и в собственной кремлевской квартире. Некоторые видели в этом проявление социалистического барства. Он и на фоне соратников по «правой оппозиции» выделялся вечной маской равнодушия на лице и грустной иронией. Очевидный контраст с бурным прожектером Бухариным и жестким руководителем «от сохи» Томским, который даже при первом знакомстве на многих наводил страх: иногда казалось, вот-вот он достанет из кармана револьвер. Это почувствовала даже вдова Бухарина — Анна Михайловна Ларина, знавшая Рыкова, будучи совсем юной. В своих воспоминаниях она оставила такую его характеристику: «Алексей Иванович был человеком практического склада ума, у него было больше трезвого благоразумия. Они очень любили друг друга — Рыков и Бухарин, хотя бывало, что Н. И. доставалось от старшего товарища, потому что никогда нельзя было с точностью предсказать, чего можно ждать от Н. И., ибо политический расчет в конечном итоге был ему чужд»[132]. Это сказано, думается, слишком мягко. Действительно, двух столь разных по характеру членов Политбюро непросто было подобрать. И объединял их главным образом крестьянский вопрос, неприятие коллективизации. Близким другом Бухарина Рыков не был, часто они контактировали только в 1928-м, когда вместе пытались бороться против «левого поворота», а после 1929 года они вообще опасались контактов, понимая, что любую встречу будут трактовать в лучшем случае как заседание фракции. Бухарин — открыто эмоциональный, подверженный частым депрессиям, бросающийся из крайности в крайность, в то же время — «теоретик» не только по партийному амплуа, но и по духу. Рыкова, как известно, даже когда он был профессиональным революционером, привлекала практическая деятельность. Доброжелательные отношения с Бухариным он поддерживал с ленинских времен, но ни особого доверия, ни старой душевной дружбы между ними не было. Их связали обстоятельства. А позже — следствие, умевшее преподносить общественному мнению гранитные формулировки.
Выступление Рыкова на съезде горняков [РГАКФД]
Большевиков рыковского поколения, пришедших в исполнительную власть, возглавивших заводы и города, нередко критиковали и критикуют. Мало кто из них получил достойное образование, и уж совсем единицы работали по дипломной профессии. В выступлениях и статьях Рыков предстает экономистом-прагматиком. Трудно было обвинить председателя Совнаркома в элементарной неграмотности: он действительно немало занимался самообразованием и требовал того же от помощников. Но для критиков все это выглядело притворством, дымовой завесой, игрой в профессионала, за которой скрывался мало что понимающий вечный подпольщик. И в рассуждениях Ленина, а тем более Сталина проскальзывало, что пройдет время — и правящую элиту придется менять на подросших отечественных специалистов, глубоких знатоков своего дела. Рыков относился к старейшим большевикам и, по сути, был во многом комиссаром, а не управленцем. Для Сталина это было важным аргументом: строптивого уклониста пора снимать с высокого поста. Правда, кандидатами на место председателя Совнаркома СССР во время обсуждения в «сталинской группе» оставались всё те же «старые большевики»: сам генеральный секретарь и второй среди равных в сонме его соратников — Вячеслав Молотов. Да и решительного большинства в Политбюро у Сталина не было — в особенности когда речь шла о крестьянском вопросе — традиционно самом обоюдоостром. И потому торопиться с отставкой Рыкова никто не собирался.
3. Шахтинское дело и «перегибы»
Слухи о тайном подковерном конфликте в высшем руководстве ходили всегда. Это были даже не столько «схватки бульдогов под ковром» (по известному выражению Черчилля), сколько отзвуки непроверенных сплетен. Все могло бы оказаться очередным миражом, но… Сразу на нескольких фронтах заваривалась кампания, которую мало кто мог предсказать, — и кампания с самыми опасными
