— Невыносимо, какая наглость! Дерзкий турок заявил о своих намерениях пролезть в Европу и надолго в ней обосноваться, — прошипел Генри Говард.
— Да, — поддакнул Стивен Гардинер, хитрющий епископ Уинчестера.
— В Европу он уже пролез, — проворчал я. — В тысяча пятьсот двадцать первом году он завоевал Белград, а в прошлом году едва не захватил Вену. Халиф давно бросил якорь в наших водах, однако многие из нас не замечают того, что творится под носом. А на самом деле перед нами стоит сложная задача: помочь ему убраться обратно в Азию.
— Сам Господь поможет ему в этом, — небрежно бросил Уильям Питри, мой министр.
— Чтобы совершилась воля Господня, понадобятся руки и ноги, — возразил Томас Сеймур. — И я готов предложить свои услуги.
— И я, — поддержал его брат Эдвард.
Бедолаги. На их долю не выпало войн, и они просто рвались в бой. Вероятно, жестоко лишать молодых людей шанса проявить себя в сражениях, в борьбе с тем, кого они полагают грешником и духовным врагом. Старики когда-то пытались отговорить меня от войны. И они были по-своему правы. Разногласия, возникшие у нас с Францией в 1513 году, теперь совершенно забыты. Главным тогда представлялось иное: мне необходимо было доказать себе, что я не трус и не отступлю перед опасностью. Иначе я не узнал бы собственную натуру.
Благоразумие проповедует предусмотрительность. Поживем — увидим. Выдержит ли дерзкий турок — как и нильская тварь — европейскую зиму? Пусть Карл заботится об этом чужаке. Это его трудности. Сулейман вторгся в его владения и даже претендовал на трон императора Священной Римской империи. Англии нет необходимости вмешиваться в их дела. К чему растрачивать пыл на чужих берегах? Ведь на родном острове уже скопились силы, жаждущие добиться власти, и они способны взорвать страну изнутри. Грядет религиозный раскол. Разве не благоразумно использовать их для заморской войны, раздробить ради грядущего спокойствия моего Эдуарда?
Затрещали и упали на землю последние деревянные стойки. Помощники отошли в сторону, а к ящику приблизился Квигли, издавая дикие кудахчущие звуки. Он нерешительно помедлил перед входным отверстием, перед темным безмолвным провалом. Зверь уснул или впал в оцепенение перед смертью?
— Война — это безумие, — прошептал Питри у меня над ухом.
Я понял его. Отчасти он прав. Но безумие многолико.
— Крайне безрассудно закрывать глаза, обнаружив опасность, — наставительно напомнил я ему.
— По-моему, рептилия больна, — озабоченно произнес Квигли. — Едва ли она вообще способна двигаться. Ей пришлось перенести труднейшее и долгое путешествие. Но полагаю, сладкая вода оживит ее.
Зрители разочарованно вздохнули. Им хотелось увидеть свирепого хищника, а не доходягу, истощенного и больного.
Елизавета приблизилась ко мне.
— Я с удовольствием буду навещать это удивительное создание, — сказала она.
Вот как? Это вместо усердных занятий?
— Нет, моя дорогая, — ответил я. — Вам подобает уделять внимание книгам.
— Но если я смогу помочь господину Квигли…
— Юная леди, вы хотите помогать в зверинце? Забросить ваши занятия, ваши…
— Мои занятия бесполезны, — заявила она. — Зачем они нужны? Мне не суждено править Англией, так же как и выйти замуж. Поэтому ваше величество может предоставить мне полную свободу. Я не представляю ни для кого опасности и совершенно никому не нужна, поскольку меня считают незаконнорожденной. Прошу вас, позвольте мне жить по моему разумению. Мне хочется ухаживать за бедной бессловесной тварью — так разве я гожусь на что другое? Уж вам-то от меня мало проку.
Ее дерзкий взгляд, бойкие замечания и насмешливое лицо — все это подхлестнуло мои подозрения. Она дочь Анны Болейн, мне никогда не забыть этого. Разве ребенок ведьмы может быть моим?
А вдруг Елизавете помог появиться на свет Марк Смитон? Некоторые шептуны подмечали ее сходство с ним. Они шушукались по углам — ведь если бы их болтовня достигла моих ушей, ее сочли бы государственной изменой. Разумеется, я узнавал о таких разговорах, но из вторых рук — благодаря подобострастным льстецам и сплетникам. Согласно их сведениям, Мария, к примеру, однажды заметила, что Елизавета похожа на «ее отца, Марка Смитона». Я не стал благодарить особу, доложившую мне об этом.
— Что значит «мало проку»? — возразил я. — Ваше место здесь, в моем сердце.
Мне хотелось, чтобы Елизавета относилась ко мне с дочерней привязанностью. Проклятье, я нуждался в том, чтобы мои дети любили меня! Сам я ненавидел отца; и вот, похоже, жизнь моя складывается так, что мои отпрыски, в свой черед, будут испытывать ко мне неприязнь.
— Мне нет места ни в чьем сердце, — ответила она. — Я не собираюсь ни с кем завязывать близкие отношения.
Бисеринки пота выступили на чистом лобике, а над ним пламенели рыжие, как у меня, волосы. Солнце уже поднялось высоко, начинался знойный июльский день, и вскоре на улице станет невыносимо жарко.
— Несмотря на вашу юность, вы так жестокосердны? — спросил я.
Она отвернулась в смущении; по правде говоря, мои слова прозвучали так, словно я просил ее о снисхождении. Да, если я и мечтал добиться чьей-либо любви, так это любви моих детей. Женщины больше не интересовали меня. С ними покончено.
Окружающие прислушивались к нашему разговору.
— Если вы желаете навещать эту тварь, — наконец сказал я, — то невозможно найти более разумной и доброй попечительницы. Только я прошу вас, будьте осторожны: когда крокодил окрепнет, к нему вернутся и его кровожадные хищные повадки. Никогда не приближайтесь к нему без сопровождения господина Квигли.
Далее я обратился к собравшимся:
— Итак, мы увидели, что смогли. Поистине, это грозный хищник, но ему необходим заботливый уход. Дадим крокодилу отдохнуть. — Я прикрыл глаза от слепящих лучей. — А нам пора найти защиту от палящего солнца. Поедем в Хэмптон… Я приглашаю всех присоединиться к застолью в банкетном доме. Проведем этот славный летний день согласно традиции.
Импровизированный прием стал, с моей стороны, первым искренним шагом к светскому общению после истории с Екатериной и… после зимних неприятностей. До сих пор я жил в неком оцепенении, надеясь, что мои чувства оживут. И вот сегодня мне захотелось насладиться великолепной погодой. Идея приятного отдыха в банкетном доме, пустовавшем уже несколько летних сезонов, привлекала меня, и я не рассуждал, правильно ли поступаю, улучшит ли это мое состояние, одобрят ли мое решение врачи.
Упомянутый дом стоял на вершине рукотворного холма в дальнем конце Хэмптонских садов. Анна задумала построить его в тот год, когда родилась Елизавета, но претворение в жизнь ее оригинальных замыслов потребовало много времени и труда, здание возводили больше года, а потом долго выращивали вокруг него экзотический сад. Только сейчас все приняло такой вид, о каком мечталось тем далеким летом… Тогда мне казалось, что мы с Анной Болейн никогда не расстанемся и в новом зале будет звенеть ее нежный смех…
Призраки, призраки. Я махнул рукой, словно убирая возникшую перед глазами паутину. Теперь меня со всех сторон окружала призрачная дымка, окутывая все, что вставало на моем пути.
Насыпной холм высотой в шестьдесят футов опирался на кирпичное основание. Землекопам пришлось изрядно попотеть. Сейчас его склоны покрылись густым травяным ковром, плодовыми деревьями — вишнями, яблонями, грушами, а также самшитами, миртами, лаврами и кустами гардении. Причудливо подстриженные ветки придавали им вид разных зверей и сказочных созданий. В саду находилась и своеобразная коллекция солнечных часов, обнаруженных мной в монастырях. Кроме того, его украшали забавно раскрашенные деревянные фигуры драконов, львов, единорогов, борзых, грифонов, украшенные щитами и символами королевских гербов. К вершине холма вела пологая аллея, вдоль которой росли маргаритки, бархатцы, львиный зев, розмарин, ромашки и лаванда. Ширина гравиевой дорожки позволяла пройти бок о бок трем или четырем путникам, и, когда мы поднимались по ней, гости тянулись за мной длинной вереницей, словно дети, выведенные на прогулку.
Наверху красовался летний банкетный дом, построенный на прочном каменном фундаменте. Цветущие лианы красиво увивали лестницы и деревянные фахверковые стены, поднимаясь под крышу, поэтому внутри царила прохладная полутень, переливчатый изумрудный свет заливал зал, а слабо колышущаяся за окнами листва служила защитой от жаркого ослепительного солнца. Там мы прекрасно переждем дневной зной, потягивая вернейское, славное белое винцо.
Я успел отправить гонца с приглашением для придворных дам. При дворе сейчас остались лишь жены моих советников, камеристки и несколько фрейлин Екатерины.
Дамы явились почти в полном составе. Может, им не хватало развлечений или они обрадовались возможности провести день в обществе своих мужей? К нам присоединились молодая жена Брэндона Кэтрин, Джоан Денни, Джоан Дадли, супруга Эдварда Энн Сеймур и Мэри Говард, вдова Генри Фицроя.
