вовсе и потому было засекречено), просили оказать им содействие, помочь попасть в ту Заводь. По их уверениям, можно было провести поистине уникальный научный эксперимент, наблюдая за хищниками в Низине: полностью лишившись пищи, станут они теперь, вопреки инстинктам и условным рефлексам, жрать друг друга или нет?
Ну что же, жизнь продолжается. Это и есть самое грустное — жизнь продолжается, что бы ни случилось, как будет продолжаться, когда не станет и нас: так было, так есть, так будет…
Содействие так содействие. И никому не следует знать, что еще до того, как попадут туда биологи, туда пойдет группа людей Сварога, которые перестреляют к чертовой матери и тамошнего графа, и его холуев. Ни малейшего нарушения законов и регламентов, ни тех, ни других попросту не существует — даже многомудрые старцы из Геральдической Коллегии, не одну собаку съевшие на самых замысловатых коллизиях, пока так и не пришли к единому выводу — каким должен быть юридический статус Заводей? Так что писаных параграфов нет. В числе рабочих версий есть и такая: всякая Заводь подлежит юрисдикции той страны, откуда можно в нее попасть. Сгодится, пока нет параграфов, никто не сможет ни к чему прицепиться…
— Интагар, — сказал Сварог, — налейте-ка мне «Старого дуба»…
Медленно осушив чарку, он откинулся на спинку стула, прижавшись затылком к вишневому, шитому золотом бархату. В голове звучала совсем другая песня.
Алео траманте,
беле аграманте,
чедо каладанте,
э виле…
Конеченто ленте,
моле неференте,
теле наджаленте,
таде…
Таре аталанте,
белео даранте,
чере кондаранте,
годе…
Странное дело… Ему следовало бы ненавидеть эту песню, помня, при каких обстоятельствах она прозвучала. Однако — хотя Сварог не понимал ни единого слова — она отчего-то привязалась, он подозревал, на всю оставшуюся жизнь. Привязалась, и все тут. Быть может, она не имела отношения к замку и была украдена Безумным Зодчим из каких-то позабытых времен. Наверняка так и обстояло: эти твари неспособны творить. Если что и создают — исключительно вредное и злобное, ничего общего не имеющее с творчеством…
Интагар без всяких просьб наполнил чарки вновь.
ЭПИЛОГ
…И каждый вечер в первый день Кален Фиона происходит одно и то же…
Ратагайцы перекрывают коридор, ведущий в залу короля Лауберта, держась подальше от высокой двери с полукруглым верхом, — потому что у двери, положив голову на лапы, лежит Акбар, и нет такого самоубийцы, чтобы рискнул подойти близко.
Снаружи, на земле, башню окружают гланские гвардейцы, стоя локоть к локтю. Те, кому это полагается знать, знают — это единственный вечер в году, когда король королей слаб и беззащитен — хотя и заикаться об этом нельзя.
Сварог Барг, король королей, остается один в круглом зале — зал сплошь в черных и красных тонах, высокие стрельчатые окна в золотисто-алых витражах, в простенках черные рыцарские доспехи былых времен, никакой мебели, только массивный темный стол посередине, круглый, окруженный такими же темными стульями с высокими закругленными спинками, — только теперь их не одиннадцать, как во времена Лауберта, а семь. Спинка одного повыше остальных, и в нее врезано золотое изображение хелльстадской короны — вместо ронерской, которая была раньше.
Перед каждым креслом — плоская золотая чаша с темно-багряным вином. Шесть так и остаются полны.
Из седьмой пьет король королей — не особенно торопясь, но и не делая долгих пауз. В памяти у него проплывают лица, улицы и чащобы, воспоминания неторопливо сменяют друг друга, боль и тоска давным-давно стали устоявшимися, частью его самого, не рвущей душу.
Случается иногда — но не всегда — что в утешительном винном дурмане ему видятся друзья. Они рассаживаются вокруг стола, веселые и, конечно, ничуть не изменившиеся, надолго затягиваются беспечные разговоры, вспоминается былое, звучат любимые песни. Всякий раз, проснувшись утром на полу — ну да, что греха таить, так и обстоит, — он решительно не в силах понять: привиделось ему, или они все же были? Очень уж реальными предстают воспоминания — а в этом мире порой случаются вещи, никак не укладывающиеся в материалистическую картину жизни. И всякий раз он не находит ответа.
Всегда, большей частью в одно и то же время, наступает момент, когда король королей, оказавшись где-то на середине пути, берет виолон. В коридор из-за двери не проникает ни звука, но те, что стоят под окнами, слышат песню на незнакомом языке и, конечно, не понимают ни слова.
— Над землей бушуют травы,
облачка плывут, кудрявы,
и одно, вон то, что справа —
это я.
Это я…
Ничего уже не надо
мне и тем, плывущим рядом,
нам бы жить — и вся награда.
А мы плывем по небу…
И всякий раз, в нескольких шагах от гвардейцев, стоит и слушает песню маршал Гарайла. И всегда у Черного Князя чувства человека, пытающегося понять в этом мире еще что-то, так и оставшееся непонятым и недосказанным. Но он уходит, не получив ответа, еще и оттого, что у него нет точных вопросов, есть только то, что он сам не может определить словами, и от этого на душе всегда грустно.
И всякий раз маршал, уходя, вспоминает слова короля королей, с которыми согласен полностью.
Живите так, словно смерти нет…
Красноярск, 2016
12. Над самой клеткой льва
Быть счастливым вообще как-то совестно, а в наш печальный век и подавно.
Владимир Соловьев
Все ниже и ниже склоняется голова Сварога под тяжестью новых корон. Но звон бокалов и любимых женских голосов отвлекает его от горечи потерь. А нарастающий шорох, шелест, шум Соседних Страниц отзвуком древнего Шторма вновь заставляет взяться за королевское дело. Сквозь нежный свет танцующей под тенью ночи Дриады Сварог видит, как рвутся потоком с небес тонкие полосы пронзительно-синего света. Вот-вот в них утонет Талар… И против нового злодея наряжена такая армия, что едва ли не страшна соседям. Знать бы, куда нанести удар!
Глава I
МЕЧ И КОРОНА
Сварог, заложив руки за спину, стоял у высокого окна одной из комнат капитаната и не без досады смотрел вниз. Отсюда как на ладони можно было рассмотреть небольшой домик с вычурной зеленой крышей — еще с прошлого раза отведенный под Турнирное Собрание,
