особыми комфортабельными камерами для тех, кто имеет среди своих знакомых полицейских! Вот это правильно.
На всякий случай я полюбопытствовала:
— А моему малышу дадут свежее постельное белье? И передай персоналу, что полотенца должны быть обязательно накрахмаленные, Степочка любит, когда они хрустят.
Майор перестал жевать и уставился на меня, словно во время охоты вместо ожидаемого лося увидел в лесу инопланетную тарелку, мигающую разноцветными огоньками.
Потом оглянулся на дверь.
Потом снова посмотрел на меня.
— Разумеется, Люба. Разумеется, ему дадут накрахмаленные полотенца, чтобы хрустели как следует, — сказал он после паузы.
— Да, и скажи им, Володенька, пусть его покормят питательным завтраком, — продолжала я наставления. — Степочка привык сытно кушать по утрам.
— Конечно, — кивнул майор с непонятным выражением, — получит свежевыжатый апельсиновый сок на завтрак.
— Нет-нет, Володенька, неужели ты не знаешь, что апельсиновый Степочка не любит! — поправила его я. Вот недотепа! А еще майор! — Ты разве не помнишь, что в детстве у него от цитрусовых был диатез? Лучше пусть ему морковный отожмут, он полезнее.
— Ага, я прослежу. — Майор хмурил густые брови, вертя в руках пустую рюмку. — Прослежу, Люба, чтобы ничего другого не отжали — только морковный сок.
Что ж, наконец хоть как-то все устроилось. Теперь я могла лечь спать, зная, что мой зайчонок сейчас укладывается на чистенькое бельишко, а с утра его накормят вкусным витаминным завтраком.
Вернувшись домой, в свою уютную квартиру № 27 с видом на спящую Купчинскую улицу, я бережно положила Степочкину кепку с якорем на комод, рядом с нашей фотографией из Турции — оттуда он и привез этот забавный капитанский аксессуар, который, надо признать, ему невероятно шел. Невольно бросила взгляд на снимок. Мы стояли, обнявшись, в анталийском порту, на фоне островерхих яхт, смеялись — загорелые, счастливые…
«Потерпи, мой малыш», — думала я перед сном, смачивая волосы в пиве и накручивая их на бигуди. «Мамусик тебя спасет».
Глава 6
Андрюшины родители — известные этнографы. Типичные ученые. Такие, знаете, деятели не от мира сего.
Папа рассеянный, вечно на все натыкается, постоянно в своих мыслях. Говоришь с ним, предположим, о ценах на овощи, а он вдруг начинает рассказывать про древних индейцев, которые поклонялись картофелю и считали его одушевлённым существом, процитирует какого-то Сьеса де Леона на испанском языке, да еще и спляшет для примера шаманский танец Солнца. А я всего-то сказала, что картошка подорожала.
Андрюшина мама тоже хороша. По-моему, я ни разу не видела ее с нормальной прической. Волосы у нее вьются мелким бесом, так она их закручивает в небрежную кичку при помощи первого попавшегося под руку карандаша. Ходит постоянно в каких-то балахонах, не красится. Зато книжку из рук не выпускает. Берет ее с собой в гости и, кажется, даже в ванную. Бутерброды с колбасой — ее кулинарный Олимп. Эту женщину разговорами про подорожавшую картошку тоже не заинтересуешь.
Сами теперь понимаете, почему Андрюша все детство провел у меня на кухне. А когда его родители радостно уезжали в многомесячные этнографические экспедиции, он и вовсе оставался у нас жить. Спал в одной комнате со Степочкой.
Теперь-то он, конечно, уже взрослый успешный программист, и ночевать больше не приходит, — но по-прежнему относится ко мне с сыновней нежностью.
Они с Павликом примчались ко мне в семь утра. Я еще щеголяла в бигудях и тигровом халате. Обычно я встаю часов в шесть, но уж очень тяжелым вчера выдался день. Мне даже сны не снились — просто отключилась и всё. Пробудилась с камнем размером с Исаакиевский собор на сердце.
— Мальчики, милые, а вам-то что не спится? — грустно приветствовала их я, приглашая на кухню — как раз собиралась варить кофе по мароккански: в турке, со щепоткой соли.
— Мы, тетя Люба, всё думаем, как Степку выручить, — отозвался Андрюша, садясь на голубой диванчик возле горшка с геранью, недавно раскрывшей новые ярко-красные бутоны «оттенка императорского плаща», как однажды выразился Яков Матвеевич. — Решили с вами посоветоваться… А что у нас на завтрак?
— А что ты, Андрюшенька, хочешь? — умилилась я.
— Я бы от оладушек не отказался! — Андрюша изобразил уморительную рожицу трехлетки-сладкоежки, заприметившего в парке тележку с мороженым. — С крыжовенным вареньем с вашей дачи.
— Ну разумеется, мой милый, через пять минут все будет готово! — воскликнула я, радуясь хорошему аппетиту мальчика. — А ты, Павлик?
— Благодарю, Любовь Васильевна, я только кофе. С утра мои способности к поглощению пищи, к сожалению, не производят особого впечатления, — сказал Павлик, поправляя очки на тонкой переносице.
Если с Андрюшей мы были на одной волне, то Павлик всегда казался мне чересчур независимым и строгим. Уж слишком он был рассудительным для своих двадцати пяти лет. Только из пеленок вылез — а уже весь такой высокомерный. Однако, надо отдать ему должное, на Павлика всегда можно было положиться. Надежный, как скала, как гранитная набережная Невы — вот каким был второй лучший друг моего сыночка.
Пока я хлопотала возле плиты, мальчишки поделились со мной своими планами по освобождению Степочки.
Павлик предлагал обратиться к журналистам и раздуть из этого ареста скандал — ну, например, представить Степу борцом за свободу слова, или ярым оппозиционером, или вообще представителем какого-либо гонимого меньшинства, это можно изобразить в два счета: несколько соответствующих постов в соцсетях, свидетельства его ближайших друзей, то есть их с Андреем, и дело в шляпе, пресса на крючке. А там, глядишь, губернатор, если не сам президент, устыдится за представителей правоохранительных органов и распорядится Степу выпустить.
Я ужаснулась и категорически, просто наотрез отказалась. Никто, ни одна живая душа (за исключением тех, кто уже в курсе, конечно, тут уж ничего не поделаешь), не должен знать о позоре, свалившемся на семью Суматошкиных! Я всегда была образцом для подражания. Мои подруги, мои родственники, вообще все, кто меня знает, считали меня каким-то божеством, идеальным существом. Неужели же я допущу, чтобы все узнали, что мой единственный сыночек сидит в тюрьме? Я с негодованием звякнула кофейной чашкой о блюдце. Нет, этот вариант не годится! Да и надежда на внезапно проснувшуюся совесть губернатора — просто детский лепет.
— Ладно, — вступил в разговор Андрюша, как только прикончил горку пышных оладьев, от души политых терпким крыжовником. — А как вам, тетя Люба, такая идея?
Дальше он перешел на иностранный язык. По крайней мере, мне так показалось. Потому что я не поняла практически ничего из того, что он говорил. Павлик, посмотрев на мою бессмысленную физиономию, сжалился и перевел для меня Андрюшину абракадабру. Программист наш замыслил запустить некий мегавирус, который он согласен создать ради Степы, в компьютерную базу
