– Почему бы и нет? Все твое внимание сосредоточивается на том, чтобы дать ей понять, какой прекрасной она является для тебя и как сильно ты желаешь ее. Такое поведение называется – флирт. Если она желает тебя, дыхание ее станет немного чаще. Ее щеки вспыхнут румянцем. Как только ты прочтешь приглашение в ее глазах...
– Полагаю, далее следуют касания? – спросила она. – И в каких местах?
– В каких бы ни пожелала женщина. – Он поглаживал ножку своего бокала и смотрел ей прямо в глаза. Он начинал входить во вкус. – Тело женщины – священный храм, содержащий в себе множество прелестных местечек, каждое из которых так и просит мужского поклонения.
Зрачки ее расширились, так что глаза казались совершенно черными, как агат. Она повернула голову, и сверкнула белая обнаженная кожа: то место, где гибкая длинная шея соединялась с мочкой уха.
Увидеть один раз мельком ее нежную женскую плоть оказалось достаточно для того, чтобы он почувствовал прилив желания.
Рука ее, когда она потянулась к графину, чуть заметно дрожала, дыхание стало прерывистым.
– Но если уж вы желаете обучить меня приемам записного повесы, сэр, то скажите мне: как долго надлежит задерживаться в подобных местах?
– Столько, сколько потребуется ей, чтобы решиться предложить кавалеру перейти к еще более сладостным местам.
Она снова посмотрела на него, на щеках ее появились алые пятна.
– Зачем же ждать, пока она предложит? Отчего просто не взять то, что вам надо?
Он знал, что его собственные зрачки расширены не хуже, чем ее, а лицо горит таким же лихорадочным румянцем. Его воображение, словно подстегнутое безумием, рвануло вперед.
– Что мне надо? Мне надо, чтобы ее язык отчаянно стремился переплестись с моим, чтобы ее соски неутомимо напрягались навстречу моей ладони. Мне надо услышать, как она постанывает, оттого что один холмик не в силах более выдерживать моих ласк, другая же грудь молит о том, чтоб и ее не обошли подобным вниманием. Мне надо, чтоб она начала умолять мой язык приступить к исследованию...
Графин с бренди со стуком опустился на стол.
– Однако вы и тут сохраняете свой хваленый контроль над собой?
– Контроль? Да. Но над собой, не над нею. Даже когда она предлагает моим рукам и губам самое сладостное место из всех – меж ее ног.
Она прикусила свою нижнюю губу.
– И вы ни на мгновение не оказываетесь в полной ее власти?
– Конечно, оказываюсь. Но и она равным образом оказывается в моей: когда потрясающая до основания потребность встречается с другой потрясающей до основания потребностью, когда пламя чувственности охватывает нас и начинает переплавлять в одном и том же тигле. Однако несмотря на мой интенсивный пыл, я жду ее, потому что любовные утехи сладостнее всего тогда, когда дама задает темп.
– Так вы манипулируете женщиной. – Она сжала пальцами бокал. – Тут-то вы и превращаетесь в ее раба. Она никогда не будет так же отчаянно страдать от желания, как вы.
– Нет, будет. Если мужчина ни разу не заставил женщину желать его столь же страстно, как он желает ее, значит, он чертовски эгоистичный любовник.
Она рывком поднялась и наклонилась над столом, обеими ладонями упираясь в полированное красное дерево.
– Однако леди Грэнхем, невзирая на ваше хваленое постельное искусство, рассталась с вами довольно решительно, не так ли?
– У Мег не оставалось выбора. – Хотя кровь бушевала в его жилах, он поставил свой бокал на стол. – За что мне, кстати, следует благодарить тебя и твою невзрачную малолетнюю горничную.
– Так сколько времени вам нужно, чтобы заставить любую даму молить о продолжении, сэр? Одна ночь? Несколько? Так как я не в состоянии удовлетворить ваши низменные желания сам, то не угодно ли вам приказать, чтобы я как сводник пошел на улицу, дабы обеспечить вам проститутку на сегодняшнюю ночь?
Он окинул ее взглядом с головы до ног.
– Как насчет высокой дюжей женщины, темноглазой, как цыганка, и пугливой, как мышка? Я питаю отвращение к дерзким женщинам.
– Ноги длинные или короткие? Ресницы густые? Грудь большая?
Он чуть не задохнулся.
– Очень мило с твоей стороны предложить свои услуги, но я предпочитаю сам добывать себе любовниц.
– Так какую же службу я могу сослужить для вас, сэр, в возмещение моего долга? Вы ведь не позволите мне просто так взять и уйти отсюда?
Дав подождал, пока биение сердца успокоится и возбуждение сойдет на нет.
– Почему бы и нет? Именно так я и собираюсь поступить, так как уже время ложиться спать.
– А что же будет со мной?
Он встал, подошел к камину и снял с себя белый пышный галстук, все время наблюдая за ее отражением в зеркале над камином. Чувство мучительного сожаления пронзило его, затмив владевшие им смесь гнева и веселья. Ему ужасно не хватало Мег. И ему предстояло сегодня лечь в холодную пустую постель. И что же делать с молодой особой, как узнать ее подлинные мотивы?
– Что, черт возьми, вы могли бы предложить мне такого, чего я не смог бы получить в другом месте, причем с большей легкостью и с меньшими затратами? – Неширокий кусок полотна свисал с его пальцев, когда он повернулся к ней. – Вот, возьми. Вся кровь отлила от ее лица.
– Так вы позволите мне выиграть пари?
– Почему бы и нет? Похоже, сегодня уж такой выдался вечер, что проходят любые вольности. И дабы уравновесить кое-какие твои вольности, я взял на себя смелость перевезти твои пожитки. Мадемуазель Дюбуа уже уютно устроена в вашем новом жилище. Две сотни гиней, полагающиеся за овладение моим галстуком, помогут тебе оплатить счет.
– Что вы сделали? Куда вы отвезли ее? – неловко заметалась она.
Он улыбнулся ее возмущенным голубым глазам, подумав: а интересно, что она станет делать, если он сейчас возьмет да и поцелует ее, со всей силой гнева и обиды, владевших им?
– Боже мой! Да я просто переселил ее в другое место, более подходящее, чем гнусная дыра, которую выбрал ты. Тебя отнесут туда в портшезе.
Он сложил галстук, взял ее руку и вложил белую ткань в ее ладонь.
– А мой долг?
– Он по-прежнему за тобой.
Он еще раз окинул взглядом ее фигуру и храбрый профиль, отложив в памяти все до последней детали.
– По-моему, мой друг, – предположил он, – тебе известно, где находится входная дверь. Так ты не стесняйся и воспользуйся ею.
Дав поклонился и вышел из комнаты, однакосразуже прислонился к стене коридора, еле сдерживая смех. В комнате между тем не раздавалось звяканья серебра, рассовываемого по карманам. И не слышался звон убираемых ею хрустальных бокалов или позолоченных подсвечников, хотя она приметила и оценила все имеющееся в доме. Вместо того негромко прозвучали ее шаги – вперед-назад, как если б она прохаживалась по комнате в глубокой задумчивости.
