он Ницше в девять лет цитировать начал (у меня стащил читалку и давай «Заратустру» щелкать), но нет, никакого аутизма, просто так много-много-много думал, что додумался до такой жопы как выйти в окно в девятнадцать лет, а я, его классная сестра, даже не поняла, хотя весной, еще на первом локдауне, когда их погнали из общаги, а Дима застрял в больнице на карантине, никита остался у меня, и мы говорили, так много говорили о многом всём, даже о кремации, ведь кремировали всех от заразы подальше, и я сказала, что мне ок, гнить не хочу, а никита сказал, что ему тоже ок, вот только мама, наверное, будет недовольна, а я фыркнула, что он, конечно, переживет маму и какая уже разница, и это было полгода назад, и я могла бы понять, что он не собирается переживать маму, но я не поняла, ведь если бы я только поняла, я бы сказала, я бы много чего сказала, я бы доказала тебе, никита, как юрист доказала, что так нельзя, что это тоже убийство, тоже насилие, ну и что, что над собой, ведь это преступление, никита, и до двадцатого века неудавшихся самоубийц казнили, а завещание опротестовывали. Я бы сказала бы тебе всё это, сказала бы нормально, сказала бы, как должна сказать классная сестра, а ты бы сказал, что классно, что со мной о таком можно поговорить, ведь я классная, я не истерю, как все, и я бы даже классно пошутила, что я сама перестала ждать письмо в Хогвартс, но жду другой закрытый клуб, ведь мне вот-вот двадцать семь, хоть real feel и семь без двадцати, и хоть я выросла, но так никем не стала
Стягиваю свитер и джинсы, бросаю в стирку, встаю под душ. Вода переключается с ледяной на обжигающую, но я жду, жду, жду, всё жду, когда же это поможет и это пройдет, ведь так сказал папа, но это не проходит, значит, папа обманывал, ведь всё не стереть всё надсадное страшное настолько что я и сейчас готова упасть хотя меня никто не подхватит так что я ударюсь головой о кафель и разобью ее вдребезги вдребезги вдребезги как разбил свою голову он как разбил свою голову ты как ты мог это с собой как ты мог с нами со мной сделать сообщницей соучастницей убийцей
Агон: служить
Маска: безбородый
Сам знаешь, брат, и ярость их в толпе
Зажечь легко. И вот по наущенью
Оратора они на нас с ножом,
А там и дочь не пощадят, конечно…
Еврипид, «Ифигения в Авлиде»
Не успел я войти в кабинет, как Анжела захлопотала с порога:
– ВасильЕвгеньич, я вам там всё включила, только «Начать конференцию» кнопочка осталась. Чашечку поставила, но он еще горяченький, вы его сразу не пейте. А еще печеньку положила – это вам мама моя передала, сама пекла утром…
– Спасибо-спасибо, Анжела.
Захлопнул дверь, запер кабинет на ключ, стянул маску – и наконец-то сладко чихнул, несколько раз подряд. Не-вы-но-си-мо. Чихать и кашлять – такие скромные проявления человеческой жизнедеятельности стали делом запретным, интимным, фактически непристойным. Отныне чихнуть без маски в общественном месте приравнивается к публичному мочеиспусканию. Мы толком не успели разобраться с отношением к публичному кормлению младенцев, а теперь придется устраивать публичные дискуссии по публичному чиханию, хоть конференцию созывай «20-е годы XXI века: новые угрозы и вызовы в публичном пространстве».
В Академии дан приказ гонять безмасочников из числа студентов и преподавателей, так что приходится не просто соответствовать – подавать пример. Даже бороденку сбрить пришлось: главное, чтобы масочка сидела. Анжела говорит, помолодел лет на десять. Льстит, конечно. Однако и правда изменился: в коридорах не узнаю́т, не здороваются…
Хотя кто сейчас с кем здоровается? Ходим тенями вдоль стен, сами не разговариваем, других пугаем – как будто смерть уже среди нас и мы робеем звук подать, позабыв, что смерть не имеет к нам отношения: когда есть мы, нет ее, а когда есть она – нет нас. На лекции в этом месте я всегда шучу о доме и гноме, но чем моложе студенты, тем реже они понимают, о чем я, хотя студенты не молодеют, это старею я – старый гном со своими старыми шутками.
Шутки про мертвые души больше не шутки. «Лучше б хотел я, живой, как поденщик, работая в поле, службой у бедного пахаря хлеб добывать свой насущный, нежели здесь, над бездушными мертвыми царствовать, мертвый…»[28] На лекциях особенно томительно. Сначала приходил в поточную аудиторию, думал, привычка сработает – всё будет проще настроиться. Оказалось, что нет, от привычки только хуже: сидишь один перед зияющей пустотой, как будто в эхокамере, и голос отпружинивает от стен, возвращается к тебе чужим, а перед тобой не люди – кружочки и квадратики, и это те же студенты, умом понимаешь, но всё же видишь композицию Кандинского глазами человека, привыкшего к «Утру в сосновом лесу». Из дома вести и того хуже; по весне хватило высиживаний, когда из квартиры месяцами не выбираешься, так что уже не различаешь: со студентами разговариваешь или сам с собой; так и последнего рассудка лишиться немудрено.
Потом молодые коллеги подсказали: задавайте вопросы, предлагайте писать варианты или приводить примеры в чат, дискутируйте, реагируйте на ответы – всё сподручнее, ребятам и самим мучительно перед экраном просто так сидеть. И правда, полегчало как-то. Такое время, что я молодых всё больше слушаю, чем учу.
А еще помогло, что веду из своего кабинета. Вот только запираться приходится, а то каждый раз кто-то рвется во время занятия, и даже Анжела, при всей своей прыти, не всегда успевает сдержать самых рьяных просителей.
Вот и сейчас. Стоило надеть наушники и ткнуть «Начать конференцию», как забарабанили в дверь, потом позвонили по внутренней связи. Я положил трубку сбоку от аппарата: нет меня, нет.
– В прошлый раз мы с вами остановились на категории агональности. Само слово восходит к греческому корню «агон» – борьба, состязание, как вы должны помнить с первого курса. «Эрис» и «филия» – раздор и любовь, вражда и союз – важнейшие элементы античной культуры, выстроенной на борьбе противоположностей. При этом агональность – не просто состязательность, а ее особая разновидность, предполагающая систему, набор правил и следование этим правилам. Игра во многом и определяет агонизм. Принцип агонистики универсален для античного мышления, он является частью мировоззрения
