квотников. Тогда, сидя на даче с зыбким интернетом, ты обновляла сайт Академии чаще ленты инсты, а кружок всё крутился, крутился, крутился, пока не докрутился до того, что очередная фамилия с пометкой «без экзаменов» не выбила тебя за порог, а ты ничего не сказала бабушке, которая пекла на кухне блины (знала бы ты только, что следующей весной бабушку увезут на скорой и больше ты ее не увидишь даже в гробу), ты пошла в сад и под завывание соседской колонки «Моя оборо-о-она» принялась голыми руками драть сорняки, опутавшие бабушкины флоксы, особенно налегая на вьюнки, которые хороши, симпатичны, милы, просты, но только в поле, в поле, не в бабушкином палисаднике, ну и что, что флоксы не так уж отличаются от вьюнка, ведь только одни цветы достойны заботы, а другие – упрямые, въедливые, цепляющиеся за руки – недостойны ни-че-го. А потом пришла бабушка и наругала за то, что ты и руки попортила, и цветы натоптала, а еще блины уже сколько стоят-постывают, ты есть не идешь, и ты кивнула, и заперлась в ванной, и там уже отрыдалась всласть, но в этих слезах было и облегчение, то самое облегчение от поражения, сродни тому, когда Тёма прямо перед выпускным написал, что ты ему как сестра, и пусть это даже обидно, но честно, и Тёме ты больше не писала сама и не отвечала тоже, так что зачем же ты, дура, все-таки прочитала то письмо от Академии, где тебе сказали: да, дорогая, ты сорняк, а не роза, но, может, попробуешь исправиться?
И вот ты, подменяя свою ДНК, вьешься вверх, а там, на альпийских лугах Академии, тебя встречают селекционные эдельвейсы из последней коллекции. И да, наверняка их путь в Академию занял годы – те же годы, что и у тебя, а может, и больше, – но ты-то этот путь не видела, ты видела их только наверху, как будто их туда привез вертолет. И самое смешное, что ты ловишь тот же взгляд на себе: на единственную в группе москвичку и платницу смотрят так, будто бы к порогу Академии тебя доставил личный «ягуар». А родители смотрят на тебя с надеждой, ведь бабушкины квартиранты съехали еще весной, как начался карантин, и маме срезали зарплату на треть, а садик у Моти стоит как самолет, и денег на следующий семестр у вас нет.
Так что ты отличница, которая бесит всех, ты – та самая девочка, которая вскидывает руку раньше, чем успевают задать вопрос, ты – заучка, которая шпарит по учебнику, не отступая в сторону ни на шаг, – а только шагов от тебя и ждут. И ты замечаешь, что такие, как ты, не нравятся, ведь нравятся не те, кто хочет нравиться, а те, кто не оставляет равнодушным, а кто ты? – ноль, место не то что пустое, место не-полное, место, которому не могут подобрать определение (помнишь, как в школьной постановке ты играла дерево за окном поезда?), поэтому и говорят: «Неплохо, неплохо, Женя», тут же переключаясь на других, которым дано быть плохими, хорошими, талантливыми или бездарями, какими угодно – только не «не». Но это еще ничего, ничего, когда ты «ничего», но тянешь на 90+, ведь хуже всего другие, те, заботливые, участливые, которые ставят 88 и говорят: «Постарайтесь, вы можете лучше», а в этом «можете» всегда сквозит «будь». Хуже всего те, кто видят в тебе одну лишь заготовку для лучшей версии, – те, с кем ты играешь в игру, где надо догадаться, что же ты такое, когда на лбу у тебя стоит:
недостаточно хороша
недотягиваешь
недостойна
недо
Ты стрела, которая замерла в воздухе, стрела, которая вроде как не убьет, не ранит и даже мимо не прилетит, – ведь она не летит, она обречена на обездвиженность. Ты – стрела, которой не суждено поразить цель. Но ты упрямишься, считая, что от цели тебя отделяет один шаг, забывая, что этот шаг распадется на половину, а половина на половину, и так до бесконечно ополовиненных половин, так что три балла до проходного, два балла до 90 распадаются на баллы и баллики, не оставляя тебе шанса пересечь финишную черту, но ты всё еще надеешься обойти правила, ведь тебе не нужно обходить всех – достаточно обойти одного, так что ты готовишь документы, встаешь в очередь, подлизываешься к начкуру, выжидая, когда же тот один вылетит.
И ты, конечно, можешь ему написать, что Ирина Михайловна готова принять его на консультацию и внеочередную пересдачу хвостов без комиссии. А можешь и не писать, ведь он всё равно вылетит, ведь это дело времени – того самого времени, которого у тебя нет, потому что ты уже знаешь, что путь к отчислению снова распадется на отрезки, пока не превратится в прямую, но ты не знаешь, что Никита Буянов найдет способ прекратить движение и стать стрелой, долетевшей до цели.
Никита Буянов трагически…
Никита Буянов трагически поступил в Академию.
Маска: молодая женщина
Ты одобряла брата, но убийство
Я совершил один. И упрекать
Электру невозможно.
Еврипид, «Орест»
– Ника, ответь, пожалуйста.
ника, ника, ника бескрылая, ника не улетит, пусть даже хочет, очень хочет улететь куда-нибудь, куда угодно – на балкон студии в центре Тбилиси пить саперави, отламывая кусочек горячей аджарской лодочки, на окраину Финки пополнять запасы лакрицы, Дима ее не выносит, мне же больше достанется, или в какую-нибудь хитрую Европу, например в Люксембург, чтобы сгонять еще и в Германию с Францией, запутавшись, где какой язык, потому что на границе говорят по-немецки, а формулы вежливости используют французские, интересно, что именно формулы вежливости, ведь прошлым летом я проездом бывала в Эстонии, и там молодые эстонцы русский не знают, зато матерятся только так, как у нас «факами» говорят уже, наверное. я помню, как мы пришли на центральный рынок прямо за вокзалом, а мясник с акцентом спросил, сколько нам ебануть, и улыбнулся еще так, приветливо, а я в ответ тоже улыбнулась и сказала, что ебануть можно немножко, грамм триста, это же на ужин (мясо, мясо, зачем я думаю о мясе, мамочки, стошнит, сейчас стошнит здесь же), я хотела с ним поболтать, но Димка тащил меня уже дальше на фудкорт вглубь рынка, рынка – так странно, что эти навороченные лофты с манго-шейками теперь называют рынками, а я ведь помню совсем другие, когда стоишь на картонке и меришь турецкие джинсы со стразами, а в просвет
