– Да?.. – проговорила принцесса, отрываясь от своего бездумного ожидания. – Прости, Лронг, о чем мы говорили?
– О том, что ты всегда сможешь найти меня, где бы я ни был на своей дороге, по княжескому знамени. Оно разделено на четыре части, ибо четыре священное число на Тихри.
– А почему? – спросила она, стараясь придать своему голосу оттенок подлинной заинтересованности.
– Потому что у любого тихрианина есть четыре основных пути: на солнце, против него, левой бровью к нему и правой. В зависимости от того, какой путь он выбирает, изменяется и его судьба.
– Понятно. А цвета?
– Белый – дневной свет, черный – темнота бессолнечности, желтый – тепло, откуда бы оно ни исходило, и красный – кровь всего живого.
– Это прекрасно, что вы не отделяете человека от всех других тварей… Но знамя, даже развевающееся на ветру, трудно разглядеть сверху.
Бывший лекарь раздумывал не долее двух секунд.
– Я велю сделать его таким, чтобы каждая часть была не менее восьми раз по восемь шагов, и расстилать полотнище на земле возле каждой своей стоянки.
Мона Сэниа горестно покачала головой, глядя на сидящего на пне чернолицего великана, руки которого привычно плели травяную косицу.
– Я не перестаю удивляться проницательности этой девочки, выбравшей именно тебя…
– А я не перестаю думать о том, все ли я сделал из того, что могла бы совершить она. И прежде всего я вспомнил о Чернавке.
– Нашли ее?
– Да, и вовремя. Сейчас она в моей новой столице, под надежной охраной.
Мона Сэниа поняла, что чего-то он недоговаривает – вероятно, не хочет занимать ее мысли своими заботами.
– Если я в чем могу помочь – скажи, Лронг! И почему ей потребовалась охрана? Разве недостает твоего княжеского повеления?
Он пожевал губами и взялся за новый плетышок. Сейчас, когда гостья неведомого мира вернулась сюда, освобожденная от черной тени проклятия и исполненная величавой женской красоты, он не смел поднять на нее глаза и только дивился тому, как спокоен и бесцветен его собственный голос. Нет, не ту женщину ждал несчастный Оцмар, не ту… И если бы ему, Лронгу, был дан мучительный дар предвидения, он рисовал бы вот этот светлый лик, изображая его рядом с солнцем. Равносветящая… Сестра Негасимого Светила…
– Лро-онг! Теперь ты задумался?
– Прости, – пробормотал он, теряясь, как мальчик. – Это было не по-рыцарски – забыть о своей даме…
Забыть! И она поверила…
– Но ты же думал о Чернавке – это естественно. Так почему ее нужно охранять? От кого?
– От моих солнцезаконников. Они требуют ее казни, – он отвечал только потому, что не в силах был ни солгать, ни промолчать, когда та, что с первого взгляда стала повелительницей его дум и сердца, требовала ответа.
– Но ведь это ты приказал спасти ее!
– Да. И на то была моя княжеская власть и воля. Но она была Чернавкой, принявшей пожизненный обет, и ее долг – умереть, но не позволить увезти себя из Анделисовой пустыни.
– Это кто так сказал?
– Закон, моя госпожа, который выше княжеской воли.
– Ну так стань князем, который выше закона, разгони своих дармоедов, издай указ, чтобы последний караван забирал каждую Чернавку, отслужившую свой срок…
– Но кто тогда будет блюсти законы, разрешать тяжбы, отпускать содержание стражникам и воинам, возжигать Невозможные Огни? Кто будет разводить и обучать молвь-стрелы… Прости, о увенчанная короной морозного утра, но меня, по-видимому, ожидает неотложное дело.
Принцесса вытянула шею и скосила глаза вправо, следуя за досадливым взглядом Лронга, – там, преклонив колени на красную подушку, терпеливо замер обладатель алого балахона. Что-то уж очень бесшумно он подобрался всего на каких-нибудь пятнадцать шагов. Если у него тонкий слух, то сколько из того, что было сказано совсем не для посторонних ушей, вынесет он из подслушанной беседы?
Как не кстати оказалось решение оставить Гуен на Джаспере! Но в поспешных сборах было решено, что и белой стражнице, и верному Кукушонку, и натерпевшемуся всяких бед крошечному Шоео нечего делать в ледяном Аду. Да и задерживаться здесь надолго они никак не собирались. Юрг обещал, что все возможные осложнения растянут экспедицию от силы на два-три дня – ведь на Тихри так легко одерживать победы! Но сейчас с каждой минутой тревога моны Сэниа росла, и даже появление смиренно потупившегося солнцезаконника, всем своим видом говорившего, что он готов простоять в привычной, по-видимому, позе хоть до самого Невозможного Огня, вызывало у нее недобрые предчувствия.
Лронг размашистым шагом подошел к солнечному жрецу и молча протянул руку – это был царственный жест, и мона Сэниа подивилась, как немного времени нужно, чтобы вот такие повелительные движения стали естественными. Замелькало красное – оказывается, балахон был многослойным, как кочешок капусты; наконец появилось искомое: плетеная клетка-корзинка. Так же, не проронив ни слова, Лронг взмахом руки отослал гонца прочь, и принцесса вдруг подумала, что на его месте она постаралась бы ограничить контакты этого красноризца – где-то неподалеку, говорят, имеются вполне комфортабельные подземные отели с номерами на одного, правда, лишенные естественного освещения и туалетов.
Лронг подошел, прижимая корзиночку к груди – в его громадных лапах она была почти не видна.
– Прости меня, госпожа моя, но я полон смутных предощущений – мне чудится, что весть, принесенная княжеской молвью, касается тебя, а не меня. Открывать ли?..
– Если это действительно касается меня – открывай, добрый Лронг. Ты ведь рядом.
Он покачал головой, польщенный, но не успокоенный ее словами. Неуклюжие на вид пальцы нажали какой-то неприметный замочек, и крышка корзинки поднялась, позванивая бубенчиком, прикрепленным к ней изнутри. Цыплячьего цвета птичка с розовым воротничком, который она тут же кокетливо нахохлила, вскочила на краешек корзины и, наклонив головку, подождала, пока утихнет серебряный перезвон. Затем она прощебетала, почти не отделяя одно слово от другого:
– Один амулет – беда одна, два амулета – две тысячи бед; на Тихри задача тебе задана, но в мире каком ты найдешь ответ?
Мона Сэниа подняла изумленные глаза на Лронга:
– Ты что-нибудь понял, благородный рыцарь?
– Пока только то, что эта весть предназначена не для моих ушей. Она обращена к тому, кто способен смотреть на Тихри как на один из многих других миров.
Да, девочка выбрала мудрого правителя, но повторять это в очередной раз было бы банальностью, и потому мона Сэниа только сказала:
– Значит, к кому-то из нас… Но для моей дружины загадка только одна: где… Светлячок? – она нарочно назвала Таиру именно этим милым прозвищем, данным ей на Тихри, чтобы подчеркнуть, насколько равновелика была эта утрата как для нее, так и для Лронга. – Хотя нет, вот и другая: кто послал эту весть?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
