Прихожу в кинотеатр нашего кампуса. Я в зале не одна, но, когда гаснет свет и вокруг возникает темнота, мне бы хотелось остаться в одиночестве. Вот так я люблю экспериментальное кино. В кинотеатре, в темноте, на прямой связи «я и экран». Это примерно то же самое, когда молча стоишь перед великим живописным полотном, внушающим благоговейный трепет.
Сажусь и жду, когда на крыльях воображения перенесусь из реальности в вымышленный мир. Я готова к тому, что меня будут развлекать, очаровывать, даже ужасать. Последнее, чего я ожидаю, – это увидеть на экране себя любимую.
Только не перебивайте, я отдаю отчет сказанному. Я знаю, что я не звезда этого фильма, даже если меня зовут точно так же, как исполнительницу главной роли. Я даже не второстепенный персонаж. Но каким-то образом, нечто – не могу сказать что – глубоко связывает эту картину со мной. Даже если у меня лишь одна-единственная общая черта с героиней, фригидной домохозяйкой-француженкой, в душе которой живут тайные мазохистские желания.
Ее зовут Северина. Латинский корень этого имени означает «строгая». Представьте себе, что такое жить и всю свою жизнь чувствовать, что вы вызываете у людей неприязнь еще до того, как они толком с вами познакомятся. Им достаточно услышать ваше имя. Северина. Суровая, как сам север. Ну что, каково с детства жить с таким именем? Это все равно что зваться «Тоска зеленая».
Ни улыбки, не веселья.
И дело не в том, что имя не подходит героине Катрин Денёв. Наоборот, трудно представить себе более подходящее имя, потому что, честно говоря, она и впрямь навевает тоску. Она холодна, как лед, и ничто не способно вызвать к ней симпатию. Она лишена почти всего, что делало бы ее человечной. За исключением ее нездоровых мазохистских фантазий. Потому что никто не обязан любить ее или отождествлять себя с ней.
Как ни странно, я делаю и то, и другое.
Северина. Суровая, как север. Замужем больше года, она ни разу не позволила мужу себя поиметь. Замужем больше года, даже ни разу не спала с ним в одной постели. Замужем больше года, а муж ни разу не видел ее голой. Муж такой преданный, заботливый, надежный, он так хорошо ее понимает.
Северина. В жизни она девственница, зато в фантазиях – шлюха. Именно они, эти фантазии, вводят Северину в искус. Помните, что сюжет всегда зависит от персонажа? И Северина, вечно в плену собственных желаний, не способная их контролировать, движется по фильму в некоем трансе. Плывет по жизни, как будто это не жизнь, а кино. Пока друг ее мужа, немолодой, подлый и развратный, который, похоже, видит ее насквозь, не внедряет в сознание героини мысль, что есть место, где такие женщины, как она, – духовно изломанные, порочные, ненасытные, – могут тайно воплощать фантазии в жизнь, не рискуя своей безупречной репутацией.
В борделе.
Он даже дает адрес. И она идет в бордель, где получает новое имя, чтобы никто не узнал настоящее. Имя, которое звучит экзотично. Не Северина. Нечто такое, что служило бы приманкой для клиентов.
Belle de jour.
Чудесная французская фраза, которая на других языках теряет свою прелесть. Наверное, поэтому никто даже не взялся перевести название для иностранных кинорынков.
Belle de jour.
Буквально это означает «дневная красавица». Или красотка дня.
Согласитесь, ужасно похоже на «дежурное блюдо», «блюдо дня».
Возможно, именно это Бунюэль и имел в виду.
Женщина, у которой есть все – муж, дом, деньги, – низводится до уровня меню дня в публичном доме. Маленькая шутка Бунюэля. Его маленькое унижение. Она всегда остается блюдом дня, каждого дня без исключения. Особым блюдом, которое всегда одно и то же, а значит, никакое не особое.
Единственное особое, что в ней есть, это красота, да и та, несмотря на всю свою неземную, божественную утонченность, в итоге обесценивается, поскольку единственная цель, которой она служит, заключена в том, чтобы облегчить Северине приход в мир продажной любви, превратить в ходовой товар.
Она – печенка с картофельным пюре. Каждый божий день. И верно, вскоре в борделе, обесчещенная и обесцененная, Северина отдается во власть своим желаниям, всем до единого, и ее фантазии накладываются на реальность.
Вытесняют ее.
И вот тут появляюсь я.
Я сижу в кинозале, смотрю фильм и узнаю в героине себя. У меня нет желания стать проституткой. Даже тайной. Я не это хотела сказать.
Я имела в виду, что узнаю в Северине – каким бы невероятным это ни казалось – нечто такое, что также таится во мне: темперамент и характер. Нечто такое, что, несмотря на наши различия, нас сближает.
Я не ханжа. И не мазохистка – во всяком случае, я не думаю, что я такая, – но фантазии Северины действуют мне на нервы.
Ее реальность – в меньшей степени. Я сижу в кинозале, и воображение берет верх. Я смотрю фильм, мысленно заполняю лакуны – и очень скоро теряю ту грань, где заканчивается фильм и где начинается фантазия.
Когда фильм заканчивается и я выхожу из темноты на дневной свет, у меня возникает ощущение, будто я, словно канатоходец, иду по натянутой проволоке.
Покачиваюсь над бездной, пытаюсь сохранить равновесие. Меня трясет. Я не знаю, что со мной происходит. Я не узнаю саму себя. Не могу понять, что со мной, – я брежу или поддалась какой-то мании. Знаю лишь, что не желаю, чтобы фантазия окончилась.
Никогда не думала, что получу от кино такое удовольствие, но теперь, когда я его получила, мне хочется большего.
Домой отправляюсь в состоянии транса. Иду на автопилоте, прокручивая в голове эпизоды фильма. Я забываю, где нахожусь, ловлю себя на том, что снова и снова возвращаюсь в кино.
Вот я под кроной сосны, удерживаемая против воли человеком, которого обожаю. По его приказу меня грубо схватили и избивают двое головорезов, а он при этом безучастно наблюдает за происходящим, безразличный к моим страданиям.
Мои руки связаны грубой веревкой и вздернуты над моей головой; мышцы растянуты и как будто горят. Пальцы ног цепляются за землю, которая словно покачивается подо мной. Платье разорвано по швам и свисает с талии, подобно лепесткам увядшего цветка. Лифчик сорван и болтается с плеч, проволока больно давит на соски.
Кожаные хлысты бьют меня по спине, врезаются в плоть. Быстро, почти без остановок, выбивают жестокий ритм, который держит меня в плену. Я слышу щелканье хлыста, а затем… чувствую удар. Хлопок. Удар. Хлопок. Удар. И как за вспышкой молнии следует раскат грома, так и за болью неизбежно следует удовольствие. Оно стремительно возрастает с каждым ударом. Так продолжается до тех пор, пока и боль и наслаждение не становятся невыносимыми. Адреналин вскипает в крови.
