– Верно, – подтверждает она. – И я все делаю точно так, как он мне велел. Поворачиваюсь к нему спиной и начинаю раздеваться. Одну за другой снимаю все одежки в последовательности, в которой ему нужно.
– Каждый раз одинаково? – уточняю я.
– Так надо, – отвечает Анна. – Все движения отработаны с точностью до секунды. Я как стюардесса, которая показывает пассажирам, как пользоваться спасательными средствами. Я проделывала это столько раз, что теперь, кажется, я делаю это добровольно. Иногда я добавляю к движениям маленькие штришки, которые, мне кажется, должны ему нравиться.
Анна не стесняется подробностей, и я живо представляю их эротические игры. Сначала она снимает мешковатое платье, которое сама расстегивает на спине. Платье соскальзывает на пол. Она перешагивает через него, смотрит через плечо. Смотрит на ноги, чтобы убедиться, что не зацепилась за платье каблуками. Затем расстегивает бюстгальтер и поднимает его, чтобы грудь, слегка при этом качнувшись, заняла естественное положение. После этого наклоняет плечи вперед, чтобы соскользнули бретельки.
– Ему нравится наблюдать за тем, как лифчик сползает вниз по моим рукам, – откровенничает Анна. – Я быстро подхватываю его и снимаю.
В этот момент она оказывается по пояс голой. На ней теперь лишь панталоны, чулки с подвязками и поясом и туфли на низком каблуке. Я представляю себе полуобнаженное тело Анны. Ее круглую попку и пышную грудь, слишком большую для тела.
В этой фантазии, фантазии Маркуса, меня не устраивает только одно: Анне приходится напяливать на себя старомодный пояс, скрывающий от взгляда четыре пятых ее попки, из-за которого виден лишь край огромных полиэстеровых панталон с широкой плоской резинкой, которые плотно обтягивают ее ягодицы. Пусть это и нравится Маркусу, но для рядового любителя мастурбации явно не прокатит.
– Ему нравится, когда я вытягиваю одну ногу и, наклонившись, расстегиваю подвязку, – продолжает Анна. – Я делаю это медленно, чтобы он видел, как свисают мои груди. Я даю подвязкам поболтаться вокруг ног, а потом, покрутив задом, стаскиваю пояс и, когда тот падает на пол, вышагиваю из него.
После этого она стягивает огромные, абсолютно не изящные панталоны, но делает это медленно, потому что «Маркус обожает женский зад», и Анна нарочно дразнит его, растягивает удовольствие.
При этом Маркус требует, чтобы она оставалась в чулках и туфлях. И чтобы между ее грудей свисала длинная нитка жемчуга, на которой чередуются черные и белые жемчужины.
– Это жемчуг его матери, – поясняет Анна.
Пока она раздевается, ей не разрешается смотреть в сторону шкафа.
– Маркус на этом категорически настаивает, – говорит Анна. – Как-то раз я не удержалась и краем глаза посмотрела на шкаф. Я увидела его огромный зрачок, прижатый прямо к дырке в дверце. Мне кажется, он это заметил, потому что его зрачок как будто растерялся. Он быстро задвигался из стороны в сторону, разглядывая комнату, как будто искал, где бы ему спрятаться. И это был не Маркус. То есть для меня это не был Маркус, а лишь зрачок в щели. Я так испугалась, что больше не стала оглядываться. Но для него это единственный способ получить полноценную эрекцию, – добавляет она.
Я думаю о докторе Альфреде Кинси – насколько мне известно, он тоже ловил кайф весьма специфическим образом. Правда, эту деталь исключили из фильма. Кинси нравилось засовывать себе в член разные штуки. То, что туда обычно не суют. То, что там не совсем уместно. То, чего вам никогда не найти среди информации, которую Кинси скрупулезно собирал, приводил в порядок, сводил в таблицы и анализировал.
Травинки, соломинки, волоски, щетина. Любые длинные и гибкие вещи, от которых щекотно. Я слушаю рассказ Анны и понимаю, что мои фантазии, в которых мы с Джеком трахаемся в кабинете его босса, жутко скучны. Если бы только они! Скучны и все мои прочие фантазии. Анна сообщает, что, когда она наклоняется за нижним бельем, ей разрешено обернуться и посмотреть назад. Она поднимает одежду, кучей валяющуюся на полу, и складывает ее на деревянном стуле в другом конце комнаты, возле шкафа. Перебрасывает через спинку стула платье, вешает за бретельку лифчик, аккуратно сворачивает пояс, подвязки и панталоны и кладет их поверх платья. Только после этого ей можно посмотреть на шкаф.
– Тут я должна ахнуть. По словам Маркуса, это должно быть идеальное сочетание – в равных пропорциях – страха, удивления и восторга.
Предмет внимания – эрегированный член Маркуса, который на ее глазах медленно появляется из нижней дыры в дверце шкафа подобно улитке, выползающей из раковины.
Анне следует, не шелохнувшись, оставаться на месте и, разинув рот, наблюдать за тем, пока член с мошонкой полностью не высунется из дыры.
– Его член покачивается, как будто подманивает меня к себе, – рассказывает дальше Анна. – Поэтому я опускаюсь перед ним на колени и облизываю его, как облизывают подтаявшее мороженое в вафельном рожке. Я внушаю себе, будто лижу вишневое мороженое.
– И это и есть предварительные ласки? – спрашиваю я.
Я просто хочу уточнить, потому что ее рассказ меня ошарашил.
– Да, – отвечает Анна, – это всего лишь предварительные ласки.
Потом она говорит, что хотя и находится прямо перед шкафом, Маркус не произносит ни звука.
Она даже не слышит его дыхания. Не слышит даже возбужденного аханья в подтверждение, что она все делает правильно. Лишь легкое покачивание члена, когда тот невольно отстраняется от движений ее языка. Незначительные рефлекторные движения, подобно тому, как колено дергается, если ударить по нему маленьким серебряным молоточком.
– А как тогда понять, когда следует остановиться, – говорю я, – чтобы он не кончил?
– Когда ему становится достаточно, когда он готов к большему, дверца открывается, – говорит Анна. – Это немного жутковато.
Представляю, как дверца шкафа со скрипом открывается, совсем как в старом черно-белом фильме про дом с привидениями (такие обычно показывают по телевизору глубокой ночью), а за дверцей никого и ничего нет. Лишь чернильно-черная темнота.
– Для меня это сигнал. Я должна шагнуть в шкаф, – говорит Анна. – Всякий раз я чувствую, как бьется сердце, хотя точно знаю, что произойдет дальше и кто за дверью.
Она заходит в шкаф и закрывает за собой дверь. Теперь Анна ничего не видит, потому что Маркус залепил все щели бумагой, чтобы внутрь не проникал ни единый лучик.
– Требуется какое-то время, чтобы глаза привыкли к темноте. Даже после этого я вижу лишь тени, похожие на струйки пара, как будто у меня галлюцинации.
