Мы живем в крошечной квартирке. Когда все хорошо, возникает ощущение, будто мы обитаем в капсуле, изолированной от внешнего мира. В такие минуты наше жилище кажется намного больше, чем на самом деле. Когда же все плохо, ну, не совсем плохо, но все же – мелкие ссоры, обычная вещь между теми, кто давно живут бок о бок, – возникает ощущение духоты и тесноты.
Вечерами, вроде сегодняшнего, когда Джек возвращается с занятий или из избирательного штаба, он отправляется прямо в спальню, немедленно берется за учебник и читает до тех пор, пока его не свалит сон. Я не могу избавиться от ощущения, будто он нарочно отстраняется от меня, уходя с головой в чтение, и не понимаю почему. Ловлю себя на том, что без всякой причины расхаживаю по квартире в нижнем белье или – чаще всего – полностью голая. И у меня есть объяснение, почему я щеголяю перед Джеком в таком виде. Разумеется, с единственной целью – привлечь к себе внимание, раскочегарить его. Показать себя ему так, чтобы он меня захотел.
Перед ужином мне приходит в голову принять душ, и я начинаю раздеваться. Но это ровным счетом ничего не меняет, потому что Джек не удостаивает меня даже взглядом, и у меня возникает подозрение, что он слеп и не видит, что я его люблю.
Я быстро принимаю душ, потому что никакого душа мне не хотелось, да и весь этот спектакль был разыгран с другой целью. Вытираюсь насухо полотенцем и натираюсь маслом так, что тело начинает блестеть. Выхожу из душа голая, благоухая жасмином. После этого начинаются игры. Если мы какое-то время не занимаемся сексом, я сладко пахну. Как спелое яблоко или налитый соком персик, который так и просится в рот.
Я тоже готова к тому, чтобы мною полакомились до самой сердцевины. Я знаю, что Джек чувствует мой запах. Интересно, другие люди тоже его чувствуют? А если нет, то почему? Неужели такое может быть? Или они думают, что это всего лишь лосьон или духи? Они не знают, что я готова, созрела и горю желанием. И остаюсь неудовлетворенной.
Глава 4
Я сижу на лекции и жду, когда появится Анна. Но она опаздывает.
Единственное, чего Маркус терпеть не может, это опаздывающих студентов. Если кто-то приходит на его лекцию с опозданием, он затевает изощренную процедуру, призванную унизить и запугать опоздавшего – с тем, что такое никогда больше не повторялось. Услышав, что кто-то приоткрыл дверь, он тотчас прекращает говорить. Умолкает даже не на конце предложения, а на середине фразы или даже слова. Смотрит на дверь и ждет, как несчастный шагнет через порог. Когда же он входит и направляется к своему месту, взгляд Маркуса следует за каждым шагом опоздавшего. В этом взгляде читается такая злость, что, кажется, из его ушей вот-вот пойдет пар. Однако при этом Маркус все такой же симпатичный брюнет; у него такие прелестные ямочки на щеках, что кажется, будто он всегда улыбается, даже если на самом деле кипит от ярости. Но даже после того как опоздавшие займут места, откроют блокноты и достанут ручки, спектакль еще не окончен. О нет.
Маркус молча стоит, согнувшись над столом, положив на него ладони, и мучительно долго глядит на свои записи. Он будто ждет, чтобы кто-нибудь издал звук и тем самым дал ему повод для вспышки гнева. Однако все в курсе и потому молчат.
Мы сидим в благоговейной тишине. Спустя некоторое время он решает, что достаточно помучил нас, и лишь затем – как бы долго ни длилась эта пытка презрением – продолжает лекцию. Начав точно с того слова, на котором ее оборвал.
Анна опаздывает всегда. Я не припомню, чтобы она пропустила хотя бы одно занятие, но ни на одно из них она не пришла вовремя. Она может прийти на начало лекции Маркуса или даже на ее середину. Иногда появляется за пять минут до конца. В любом случае, она делает это беззаботно и грациозно. Маркус поднимает голову, видит ее, затем продолжает, как будто ничего не произошло. Мне всегда хотелось знать, за что ей положены такие привилегии. В один прекрасный день я не удержалась и спросила ее.
– У нас с ним договоренность, – отвечает Анна. – Я кое-что делаю для него, он – кое-что для меня.
Так благодаря Маркусу между мной и Анной возникает тайная связь. Наша взаимная одержимость. Мой секрет. Ее любовник.
– И какая же? – спрашиваю я.
– Скажем так, – отвечает она. – У Маркуса есть специфические потребности…
Интересно, что это за специфические потребности?
Неужели Маркус просит Анну облизывать его мошонку, а сам при этом пересказывает ей содержание «Четырехсот ударов» Трюффо? Или трахает ее в коленно-локтевой позиции, цитируя книгу Андре Базена «Что такое кино?». Или ему нравится, когда Анна засовывает язычок в его анус, пока он философствует о теории унижения?
Не могу дождаться, когда она посвятит меня в свои тайны. Мне хочется узнать все до мельчайших подробностей, чтобы затем сопоставить узнанное с моими фантазиями о том, что заводит Маркуса и как он трахается. И мне почему-то кажется, что реальность превосходит мои самые смелые предположения.
Поэтому после занятий мы берем себе по стакану кофе и, выйдя на улицу, садимся на скамейку и наблюдаем за студентами, спешащими на следующие лекции. Мы сидим под деревом, надежно укрытые от лучей утреннего солнца, уже поднявшегося довольно высоко. У Анны нежная кожа, и она предпочитает тень.
– Я быстро обгораю, – поясняет она.
– Ну давай, рассказывай, – говорю я. – Честное слово, сейчас умру от нетерпения. Говори, в чем же заключается его главный бзик? Что его больше всего заводит? С чего он ловит кайф?
– Он любит заниматься этим в темноте.
У меня внутри все скисло. Похоже, Маркус удручающе нормален.
– Мне казалось, ты назвала его ненормальным. То, что ты говоришь, – вовсе не признак ненормальности.
– Дай мне договорить до конца, – перебивает меня Анна. – В шкафу. Он любит заниматься этим делом в шкафу, в темном шкафу.
Я все еще не верю и слегка хмурю брови.
– Просто он очень застенчивый, – замечает Анна, уловив мое разочарование. – У него в квартире есть огромный шкаф. Старый деревянный шкаф, можно сказать, антикварный. В его доме не очень уютно. Никаких тебе диванов, подушек или ковров. На окнах нет даже приличных штор.
– И кровати тоже? – уточняю я.
– Он спит на матрасе, который лежит прямо на полу, но на нем мы с ним никогда не трахались, – признается Анна. – Я как-то раз открыла его холодильник, – продолжает она. – Он оказался практически пуст. Единственное, что там было, это чай. Не листовой, а чайные пакетики. Коробка с чайными пакетиками. Даже молока не было.
Хотя в квартире Маркуса почти нет мебели, по словам Анны, в книгах и бумагах там недостатка нет.
