Подозрение, что все это неспроста и совсем не то, чем кажется, накрывает меня, но среагировать я не успеваю – слишком уж он близко. Слишком плотно меня уже держат его руки, имея все возможности прижать еще ближе. И делают это – крепко подхватывают меня и… я в ловушке. В ловушке его близости, тепла, рук, глаз… Словно пришпиленная к доске бабочка я замираю, вяло сопротивляясь свободными конечностями…
– Лиля… – произносит он с некоторым удивлением, закапывая руку сзади мне под волосы. А потом наклоняется ближе, и я вижу свое отражение в его глазах… И почему-то вижу себя тогдашнюю, а не теперешнюю – влюбленная девчонка с пирсингом в брови, которой кажется, что впереди еще целая бездна любви и бессонных, счастливых ночей в его элитной мансарде старого нью-йоркского лофта.
И он целует меня – как раньше, как тогда, когда мы были счастливы.
Обмирая от нежданного удовольствия, я откидываю голову, чувствуя, как зрачки мои уходят под веки. Его губы – мой сахар, мой наркотик. Моя самая главная слабость и мое падение.
Я могу целовать его вечно. Всю жизнь, пока мы оба не сморщимся от старости…
И, боже мой, как же охренительно он умеет целоваться! От его поцелуев выключается тот остаток мозгов, который еще сохранился после его близости.
В какой-то момент мне нужен воздух, я отклеиваюсь от его губ и жадно вдыхаю. И тут, вместе с воздухом, реальности захлестывает меня с головой.
Грязный обманщик! Но я?! Как я могла ему позволить?! Задыхаясь, отталкиваю его, но он не пускает, продолжает тискать меня и прижимать к своему разгоряченному телу. Продолжает пытаться поцеловать – в лицо, в шею, в губы – куда угодно…
Я рычу от злости и, высвободив руку, влепляю ему пощечину. Он не реагирует.
– Лиля… Прости меня… Не уходи… подожди, Лиль… – устав бороться со мной, он тоже рычит и слегка встряхивает меня за плечи. – Немедленно прекрати истерику! Хватит! Успокойся, и давай поговорим!
– Не хочу я с тобой разговаривать! – кричу, понимая, что у меня действительно истерика. – Не хочу, понимаешь? Ты лгун! Грязный лгун!
Рыдания вырываются из меня настолько неудержимо и неконтролируемо, что я сама поражаюсь себе. Всегда вроде была сдержанной, а в эти два дня как с цепи сорвалась…
– Сволочь! Ненавижу тебя! Ненавижу!
– Тшш… тихо… иди сюда… – успокаивает он, будто я маленький ребенок или животное, которое надо приручить. Дергает меня на себя, обнимает, закапывается носом в мои волосы…
И вот я уже рыдаю ему в грудь – бурно, обильно, поливая его горячими слезами. Понимая, что он выиграл этот раунд, и от того рыдая еще сильнее.
– Обманщик… грязный обманщик… ненавижу...
7-2
– Я, наверное, всю косметику размазала, – шмыгаю носом и прячусь за салфеткой, пытаясь одновременно и высморкаться, и вытереть лицо. Не подумав, сначала высмаркиваюсь и тупо пялюсь в салфетку, не понимая, что теперь со всем этим делать.
Саша смеется при виде этой картины и протягивает мне новую салфетку, без всякой брезгливости забирая грязную и выбрасывая ее куда-то под сиденье.
У меня же от его смеха в душе становится так тепло, будто я выпила теплого чаю с молоком и медом. До такой степени, что я снова хочу спрятаться за салфеткой, потому что щеки мои рдеют и алеют как у шестнадцатилетней девственницы. О да! Краснеть я умею до самых кончиков ушей.
Минут через пять кое-как приведя себя в порядок, я готова выйти из его машины. Мою мы оставили возле дома – водить я была явно не в состоянии.
– Стоп! – приказывает он прежде, чем я успеваю открыть дверцу. Непонимающе застываю, следя взглядом за тем, как он обходит машину и галантно распахивает передо мной дверцу.
Ну уж нет! Я ловко избегаю его протянутой руки – я согласилась поговорить, а не кокетничать и поддаваться на его любезности. И вопросительно поднимаю на него глаза.
– Куда?
Очень надеюсь, что он не привел меня в какой-нибудь дорогущий ресторан, где я со своей зареванной, опухшей физиономией буду чувствовать себя некомфортно.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
– Здесь недалеко есть хорошее кафе… – успокаивает он меня, беря под руку. – Пойдем…
Я хочу отстраниться, но он не дает – прижимает меня локтем так крепко, что сразу же становится понятно, что нет, не отпустит. Во всяком случае, не сейчас, не здесь.
А у меня больше нет сил сопротивляться. Мои мысли кружатся бессвязным, беспорядочным роем, мешая настоящее с прошлым, а чувства настолько обострены, что достаточно малейшего повода, и я снова сорвусь в пучину истерики.
– Откуда ты взялся на мою голову? – выпаливаю в сердцах, прекрасно понимая, насколько это обидно звучит. Чувствую, как рука его стискивает мою сильнее – господин ректор сердится. Но виду не подает – боится спугнуть.
На его счастье, дверь в кафе обнаруживается через несколько шагов – еще немного и его опасения возымели бы под собой почву. Потому что я все еще не уверена, что это хорошая идея – мое с ним уединение, пусть даже и в кафе. Особенно после моего раскисания у него в объятьях…
Кто знает, на что я еще способна, побудь он со мной подольше?
Кафе – в «питерском» стиле, стилизованное под уютный, отделанный красным кирпичом подвал. На стенах – какие-то непонятные регалии и фотографии неизвестно кого и с кем. Впрочем, на одной из них я узнаю Пугачеву.
Приветливая официантка проводит нас до свободного столика в глубине помещения, у самого окна под потолком, выглядящего как зарешетчатое оконце темницы, раскладывает меню.
– Мне кофе, – торопливо прошу я, отдавая ей обратно здоровенную глянцевую папку. – Двойной эспрессо, с сахаром, без молока.
Судя по взгляду, Саша недоволен, однако заказывает то же самое – явно чтобы меня не злить.
Не Саша, спохватываюсь про себя. Александр Борисович. Для тебя он теперь Александр Борисович, и больше никто.
– Ты вообще завтракала? – спрашивает он, оглядывая мою недавно похудевшую фигуру. – Кожа да кости, ей богу. Растворишься скоро.
Я нервно усмехаюсь.
– Хорошенький комплимент – сказать девушке, что она плохо выглядит.
– Не плохо, а просто худая… – быстро находится он. – Выглядишь ты сногсшибательно. Так же, как и раньше, даже еще лучше.
– Не подлизывайтесь, Александр Борисович, – сама не зная зачем, я перехожу на «вы». Это звучит так же искусственно, как и «Александр Борисович».
Ожидаемо, его брови лезут наверх.
– Мне тебя тоже называть Лилия Владимировна? Может, перестанем уже валять дурака?
– А может, перейдем уже к делу? – перебиваю я. – О чем вы хотели со мной поговорить? Я ведь уже сказала – Маша не ваша дочь. Я ведь тогда… наврала, что забеременела. Проверяла какова она, ваша любовь.
Он открывает рот, чтобы что-то ответить, но в этот момент нам обоим приносят кофе, и мы замолкаем, стыдливо отводя глаза – словно подростки, которых застукали на горячем.
– Так вот, – продолжаю поспешно, как только мы остаемся одни. – Маша родилась через год после того, как мы расстались, и если вы мне не верите, я могу предоставить ее свидетельство о рождении…
Конечно, я блефую, но даже если он попросит показать – что я теряю? Так или иначе, если кто-то захочет проверить такую простую вещь, у него есть куча возможностей, вплоть до найма частного детектива. А вот если я сейчас смогу убедить его в том, что и проверять нечего, возможно, все на этом сегодня и кончится.
Чтобы успокоить дрожащие от волнения руки, я беру маленькую чашечку и отпиваю крохотный глоток эспрессо.
– Как только мы расстались… – продолжаю, – то есть, как только вы прислали мне этот смс, я уехала домой. И через месяц вышла за моего друга детства… Ну то есть не вышла, а просто съехалась жить вместе – гражданским браком. И сразу же забеременела – уже по-настоящему. Так что Маша не имеет к вам никакого отношения…
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
– Мне все равно.
Я опешиваю и чуть не давлюсь еще одним глотком кофе, который как раз решила сделать.
