Мы были так счастливы, что даже пригласили туда Артура Гарвуда. Но он посмотрел на нас так, как будто мы пригласили его прыгнуть с моста Джорджа Вашингтона. Он поблагодарил и ушел.
Кроме Триши и еще нескольких друзей, которых я приобрела на занятиях, мне не с кем было разделить свою радость. Я могла бы написать Джимми, но не знала куда. Жестокая судьба украла у меня семью и дала взамен другую, которая не приняла меня. Все сложилось так, будто ни в прошлом, ни в настоящем, ни в будущем никакой семьи у меня нет. Другие девушки в моем возрасте имели родителей, братьев, сестер, могли мечтать о поездках домой, вспоминать о маленьких семейных праздниках, у меня же ничего этого не было…
Моя настоящая мать Лаура никогда не посещала меня в Нью-Йорке, однако однажды она позвонила, чтобы пожаловаться мне на судьбу.
– С того дня как ты уехала, – сообщила она, – мне все время было нехорошо, этот ужасный летний холод доконал меня, у меня была почти что пневмония, плюс ко всему аллергия, Рэндольф был вынужден вызывать кучу специалистов, но ничто не помогло, глаза слезятся по-прежнему.
– Мне очень жаль, мама, – ответила я, – может, если ты приедешь в Нью-Йорк, аллергия оставит тебя?
– О, нет, она меня никогда не оставит. Кроме того, доктора прописали мне постельный режим. А как бы я хотела посетить нью-йоркские магазины. Как ты проводишь время? Довольна ли учебой?
– Да, – я удивилась такому проявлению заботы, но прекрасно знала – опиши я хоть часть своих проблем, она бы как ошпаренная отскочила от телефона.
– Хорошо, возможно, в конце месяца врачи разрешат мне вставать, и тогда я приеду. А пока Рэндольф посылает тебе немного денег. Он бы приехал сам, но очень занят, и бабушка Катлер находится в большой от него зависимости.
– Конечно, – сухо ответила я, – она ото всех находится в большой зависимости.
– Ты не должна так о ней говорить, Дон, это не красит тебя. И не спорь, когда я нашла наконец силы поговорить с тобой, пожалуйста.
– Почему тебе требуется так много сил, чтобы говорить со мной? Может быть, тебе тяжело лгать?
– До свидания, я утомилась.
– Когда ты мне назовешь имя отца, мама? Когда?
– Это не телефонный разговор, – она положила трубку, после этого я услышала в телефоне еще один щелчок. Я поняла, что Агнесса Моррис шпионит за мной, и рассказала об этом Трише.
– И все из-за бабушкиного письма.
– Мы доберемся до него, – заверила Триша, – давай попробуем завтра, когда она с друзьями пойдет в театр. Мне кажется, что она не запирает свою спальню.
– О, Триша, я даже не знаю, а если нас поймают?
– Ну, если ты не хочешь…
– Я хочу, я очень хочу видеть письмо!
На следующий день, в субботу, поздним вечером мы с Тришей сидели в комнате у Агнессы, делая вид, что интересуемся ее подшивкой. Мы вынуждены были выслушать целую кучу историй прежде, чем пробил господин Феербенк и Агнесса объявила, что опаздывает к друзьям.
После ее отъезда мы с Тришей нашли миссис Лидди, слушающей в своей комнате радио. Потом вернулись и нашли, как и ожидали, дверь в комнату Агнессы не запертой. После недолгого колебания мы вошли.
– Что если мы не успеем до ее возвращения?
– Тсс, все будет хорошо.
Когда мы проходили через повешенный Агнессой занавес, я ощутила себя на сцене. Комнату освещало маленькое бра, висевшее над старинной из желтой березы кроватью с большими вышитыми подушками. В левом углу стоял столик с парфюмерией, напоминающий магазинную полку. Рядом висели две вешалки, а между ними стоял платяной шкаф. Над дверью висела табличка «ВЫХОД», картину довершал «творческий» беспорядок. Триша с улыбкой заметила:
– Здесь куча старого реквизита, столик, занавес. Каждое утро, просыпаясь, Агнесса думает, что играет в новой пьесе. – Она взглянула на стены, увешанные портретами Агнессы в различных ролях. Все здесь было плодом несбывшихся иллюзий. – Если здесь и есть письмо, – сказала Триша, – то только на том столике. – Мы подошли к нему и начали перебирать валявшиеся в беспорядке счета, театральные программки и прочие бумаги. Но письма там не было. Внезапно ящик, выдвинутый Тришей, скрипнул. Мы замерли и прислушались, похоже никто ничего не заметил.
– Лучше пойдем.
– Нет, – сказала Триша, – если уж начали… Это письмо должно быть в каком-то ее сумасшедшем тайнике. Конечно… – Триша двинулась к кровати.
– Лучше уйдем, Лидди может нас услышать.
– Постой в дверях и покарауль. – Я отошла. Через минуту уже торжествующая Триша стояла с письмом в руках. Я вынула его из конверта и при тусклом свете бра начала негромко читать.
«Дорогая Агнесса, поскольку вы уже знаете, что мою внучку приняли в школу Искусств, то по рекомендации господина Апдайка я хочу поселить ее в вашем доме. Надеюсь на нашу дружбу. Я понимаю, какое бремя взваливаю на ваши плечи, мне искренне жаль, но вы – моя последняя надежда.
Внучка была ужасной проблемой для нас всех. У моей невестки из-за нее случился серьезный нервный приступ. На Рэндольфа легла куча проблем. Она – паршивая овца в нашей семье.
По иронии судьбы Господь наделил ее музыкальным даром. Из-за сексуальных проблем мы вынуждены были ее переводить из одной общественной школы в другую. Мне кажется, что школа Искусств могла бы помочь и здесь. Возможно, ей необходимо сконцентрироваться на своем даровании. Ошибка в воспитании лежит на всех нас. Мы испортили ее. Рэндольф задаривал ее с младенчества. Она не проработала ни дня, всегда отказывалась, ссылаясь на плохое самочувствие. Однажды она даже пошла на кражу у одного из моих пожилых гостей.
Несмотря на мое предупреждение, она скорее всего не порвала отношений со школьными друзьями, плохо влияющими на нее. Постарайтесь проследить за этим. Вся наша семья будет очень благодарна.
Нужно заметить, что мы опасаемся влияния, которое она может оказать на Филипа и Клэр.
Искренне ваша. Лилиан Катлер».
Триша приобняла меня за плечи.
– Все письмо – одна большая ложь, – сказала я, – одна большая, ужасная, жестокая ложь. Я – паршивая овца, сексуально озабоченная, испорченная, лживая и воровка! Она ненавидит мою мать, ненавидит ее, – проговорила я сквозь слезы, – она говорит, что я плохо влияю на Клэр, а ты знаешь, что та сделала мне и Джимми?
– Ведь ты и ожидала нечто подобное, – успокаивала меня Триша.
– Ожидать одно, а увидеть собственными глазами – другое. Бабушка – одна из самых гнусных женщин, каких я только знаю, сочинительница памфлетов. Но все равно я надеюсь, что и к ней есть какой-нибудь подход.
– Надейся на успех, только надейся.
