Читаем без скачивания Петербуржский ковчег - Сергей Зайцев

— И чем же кончилось?

— А чем могло? Заказчик — прав... Орлиным носом и закончилось. Господин полицеймейстер остался доволен...

Аполлон снял плащ, стряхнул пылинку с сюртука. Сюртук был далеко не новый, но это, разумеется, не мешало Аполлону держаться с достоинством... Анекдот, рассказанный Устинией, позабавил его.

Аполлон подошел к окну... Уже довольно высоко стояло солнце. Город был свеж после ночного дождя, холодный воздух прозрачен. На душе — томительно и трепетно, как если бы Аполлон остановился на пороге храма, к которому шел издалека и через тернии.

Коснувшись лбом холодного стекла, он спросил:

— А много ли еще сдает комнат госпожа? Устиния взялась перечислять:

— Еще живут чиновник, письмоводитель, буфетчик, кухмистер-француз, некий дядька, занимающийся извозом...

— И комнаты у них подороже? — Аполлон не без некоторой иронии подумал, что чиновник и буфетчик, а тем более дядька, занимающийся извозом, Горация и Вергилия не переводят и философских трудов не пишут, но жилье снимают получше; так уж устроен этот свет.

Горничная предпочла уйти от прямого ответа:

— Есть и подешевле: в подвале сапожник живет. Дочка у него болеет часто... Аполлон пригубил кофе.

— Хорошо. Проводи меня к госпоже. Дом большой, как бы мне не заблудиться.

Глава 8

Они спускались по чугунной лестнице. Устиния впереди, Аполлон следом. Аполлон думал о Милодоре, которую сейчас увидит, а если быть точнее, то не столько думал, сколько лелеял одну мысль — как хороша была вчера ее улыбка!...

— Слышите, ступени гудят? — голос Устинии едва пробивался к его сознанию. — Есть, конечно, и постарее дома на Васильевском. Но и этот очень старый...

— Конечно, старый... гудят...

Аполлон, тешась мыслью о Милодоре, слушал краем уха...

... На месте этого дома некогда стояла просторная крестьянская изба, потом — был построен типовой мазанковый домик. И только затем поставили каменный дом. Строилась чуть ли не одновременно вся улица. Некий швед, адмирал, перешедший на службу к российскому государю, оплачивал строительство дома. Когда адмирал умер, дом был куплен богатым русским заводчиком, поставлявшим для императорского Монетного двора колыванское и нерчинское серебро. Этот заводчик и отделал дом мрамором, дубом и кипарисом, заказал художникам росписи; много денег вложил, но и жил здесь долго. Потом заводчик перебрался на Адмиралтейскую сторону, а этот дом кому-то продал... В 1812 году здесь временно располагалось одно из отделений госпиталя; в зале, в котором когда-то танцевали мазурку, работали хирурги; стояли несколько столов для этих хирургов, а вокруг — все носилки, носилки... с ранеными; со столов кровь лилась, кое-где даже впиталась в паркет — есть до сих пор темные пятна, которые не оттереть... В каком году этот дом купил бывший хозяин — муж Милодоры — Устиния не знала...

Они прошли по третьему этажу и столкнулись в коридоре с худощавым господином — смуглым, с впалыми щеками и внимательным взглядом. Господин посмотрел на девушку добро и даже как бы насмешливо. А Аполлону вежливо кивнул.

Когда худощавый господин был уже далеко, Устиния шепнула Аполлону:

— Это тот самый лекарь Федотов...

Изначально дом не был предназначен под наем жилья. Он был — роскошный особняк, который, правда, со сменой хозяев пришел в некоторую ветхость. Но дом оставался все еще достаточно крепок — и если к нему приложить хозяйскую руку, он мог простоять хоть лет двести. Просторные помещения третьего этажа поделили деревянными стенами и оштукатурили их; недорого меблировали. Это уже делали при госпоже. После смерти хозяина госпоже пришлось несладко. От сдачи комнат был единственный доход; была, впрочем, еще деревня — и довольно большая,— но в результате неурожаев последних лет хозяйство крестьян пришло в совершенный упадок, и хозяйке рассчитывать на прибыли с этой стороны не приходилось.

После короткого стука Аполлон вошел в кабинет.

Здесь действительно было много книг — три стены полностью заставлены ими. Поблескивали золотом корешки. Обставлен был кабинет старой, еще, может, прошлого века, темной и массивной мебелью.

Милодора в атласном стеганом халате стояла за конторкой и что-то писала. Когда Аполлон вошел, она подняла на него глаза и вежливо улыбнулась:

— Вот и вы, господин Романов!... Принесли? — она не была уже так напряжена, как вчера, при первой встрече.

Ветер нес по небу облака, и время от времени проглядывало солнце; вот и сейчас солнечные лучи упали в окно. Милодора в их свете была вся такая свежая и будто прозрачная. И необычайно притягательная: Аполлон едва справился с желанием подойти к ней ближе и дотронуться до нее.

Аполлон положил ей на конторку свои бумаги. Невзначай бросил взгляд на французскую книгу, к которой, видимо, обращалась Милодора; это был Франсуа Шатобриан — что немало удивило Аполлона (молодая женщина, читающая Шатобриана, уже этим своим интересом демонстрирует ум).

Милодора едва глянула в бумаги. Любопытство мелькнуло у нее в глазах:

— Ваше имя отчего-то знакомо мне...

— В этом нет ничего удивительного, если принять во внимание, что я однофамилец государя, — замечание Аполлона вполне можно было расценить как тонкую шутку.

Милодора покачала головой:

— Нет, не это... И у меня есть впечатление, будто где-то я уже видела вас...

— Вряд ли, сударыня.

— Скажите, вы давно в Петербурге?

— Со вчерашнего дня. А до этого бывал наездами.

Она задумалась, бросив взгляд за окно:

— Верно, я ошиблась... Ну да это неважно... Как показалась вам первая ночь в моем доме?..

— Мне не впервой проводить ночь в новом месте. Я много путешествовал.

— Вы мне об этом как-нибудь расскажете... Присаживайтесь в кресло...

Аполлон сел, заставил себя перевести взор на книги (нехорошо ведь так поедать хозяйку глазами), но книг тех все равно не видел, потому что даже внутренним взором был обращен к Милодоре.

— Интересный дом и даже со своей историей, — девушка в общих чертах поделилась.

Аполлон тут вспомнил, как трудно ему было в эту ночь уснуть.

— Мне даже показалось, с голосами дом... Милодора тихо засмеялась:

— Старая мебель. Время от времени вдруг разжимается какая-нибудь продавленная пружина, и диван или одно из кресел как бы вздыхает, оживает... Вы слышали, наверное?.. Эти явления нередки, и на людей, с ними не знакомых, могут произвести неприятное впечатление: будто кто-то невидимый, дух, призрак передвигается по комнатам, присаживаясь то на диван, то на кресла...

Аполлон, слушая музыку ее голоса, подумал о том, что речь Милодоры — удивительно ясная. Эта женщина, вероятно, хорошо умеет излагать свои мысли — не иначе, сказывается образование.

Он сказал:

— Вы что-то писали... А я вас отвлек... Милодора посерьезнела:

— Увы, мне надо закончить это сегодня, — она глянула в свои листочки. — Мы с вами еще поболтаем как-нибудь. Вы сказали, что литератор...

— Только некоторым образом, — оговорился Аполлон.

— Быть может, отсюда... я что-то слышала о вас? Или читала?

— Вряд ли. Я издавался слишком мало. Милодора бросила на него быстрый взгляд:

— Мне это очень интересно, признаюсь... И в наше время, в нашей стране вовсе не обязательно издаваться много, чтобы о тебе узнали. Не так ли?..

— Так, — Аполлон не мог не отдать должное осведомленности этой женщины.

— Достаточно только опубликовать свежие мысли... В наше время все больше пишущих молодых людей, и некоторые их мысли обретают крылья... Я думаю, что слово иногда может повлиять на дело.

Милодора опять вежливо улыбнулась — это была не та улыбка, что вчера. Так же вежливо она улыбалась и графу Н., и малознакомым и незнакомым людям на том званом вечере — тем самым людям, которые, втайне восторгаясь ее красотой, не хотели принимать ее в свой круг.

Аполлон поднялся:

— Не буду вам мешать. Да и свои дела, знаете...

— Я понимаю: свежие мысли... — эти слова можно было бы принять и за иронию, если б не та дружеская теплота, с какой они произносились.

Хозяйка любезно проводила его до двери кабинета. По лицу госпожи Милодоры было видно, что она уже не с Аполлоном, что мысленно она — где-то далеко. Аполлон подумал, что в ней есть если не тайна, то уж загадка — наверняка... Поднявшись к себе в комнату и перекусив наскоро тем, что принесла недавно Устиния, Аполлон отставил поднос в сторону и достал текст, который дал ему Черемисов.

Перевод он начал словами:

Под сенью ветвистого бука лежа, Титир,Ты новую песнь играешь на флейтесладкоголосой...[6]

Дальше этого дело, увы, не пошло.

Аполлон долго сидел в задумчивости, покусывая кончик пера. Он не узнавал себя — он будто стал другим человеком. То, что увлекало ранее, теперь утратило былое значение; мысли, казавшиеся прежде интересными и глубокими, теперь представлялись пустыми и никчемными — надуманными мыслями; цели, казавшиеся заманчивыми и ясными, растворились в воздухе, и вместо них появилась одна цель — Милодора...