Читаем без скачивания Петербуржский ковчег - Сергей Зайцев

Аполлон невольно усмехнулся, стряхнул с пальцев пыль:

— Вид красивый... Милодора сказала:

— Я вижу, вам и комната нравится... Здесь можно чувствовать себя на уровне полета птиц, здесь хорошо мечтать, наверное. Хотя немного пыльно и не прибрано. Но это не удивительно: в комнату никто не входил с тех пор, как... — недоговорив, Милодора обернулась к служанке. — Устиния, уберешь здесь все. Вымоешь окно. Скажешь Антипу, чтобы починил замок и смазал петли — скрипят... — и опять повернулась к Аполлону. — Вам не будет здесь холодно. Крышу недавно пересмотрели, она не протекает. А вот этот выступ в стене... видите?.. Это труба.

Аполлон коснулся рукой выступа. Тот был теплый. Аполлон поднял глаза к потолку — покатому, обшитому ровными досками, побеленному. В самом центре потолка торчал большой железный крюк.

— А этот крюк... для чего? — спросил Аполлон.

Ему показалось, какая-то тень мелькнула в лице Милодоры. Через секунду молодая женщина ответила:

— Блок. Здесь когда-то подвешивали блок. Вы же знаете, бывает такая громоздкая мебель, что не входит в двери. Тогда ее втаскивают через окна... Аполлон слушал ее не совсем внимательно. Он невольно залюбовался ею.

Милодора была хороша. Быть может, она не первая красавица в Петербурге, но кабы взяли ее во фрейлины государыни, она бы среди фрейлин тех не была последней. И не глупа (с первых же произнесенных фраз Аполлон почувствовал в ней живой ум). Хотя давно известно, что природа между разумом и красотой неровно делит, и уж если одарит в одном, то непременно недодаст в другом. Милодора явно угодила в исключение: и во фрейлины годилась, и, возможно, в почетные академики... Яркие глаза, свежее лицо, естественный румянец. Свежесть эта была от Бога, не от «парной телятины»... Для Аполлона не было секретом, что многие столичные (и не только столичные) дамы, дабы придать свежести щекам, подвязывают к ним на ночь парную телятину (ну, разве это не безумство — пусть даже ради красоты спать всю ночь с мясом на лице?)... Аполлон смотрел на хозяйку дома, и время для него как бы остановилось.

Милодора почувствовала, конечно, взгляд Аполлона. Этот взгляд несколько смутил ее. Впрочем она собиралась уже уходить:

— Если вам этот крюк мешает, я велю...

— Нет, зачем же! Он вам может еще пригодиться, — Аполлон никак не мог отвести от нее глаз.

— Хорошо... Я распоряжусь, чтобы вам принесли чай. А вы располагайтесь тут, господин Романов. Когда сочтете нужным,— быть может, завтра — занесете ко мне в кабинет ваши бумаги, билет Конторы адресов... Если будет необходимо что-то еще, передайте через Устинию, — Милодора, уходя, улыбнулась, и эта улыбка совершенно преобразила ее.

Теперь Аполлон не сомневался, что из всех фрейлин государыни-императрицы Милодора была бы первая.

Устиния убежала вслед за хозяйкой и через четверть часа вернулась с ведром, шваброй и тряпками. Аполлон в это время выкладывал из саквояжа свои вещи: пару белья, дюжину носовых платков, письменный прибор, стопку чистой бумаги и несколько книг.

Служанка покосилась на его «богатства» и опять удивленно округлила глаза. Работала она довольно споро. Через несколько минут окно засияло чистотой, и в комнате стало еще светлее. Явился безмолвный бородатый старик — Антип. Соблюдая полное молчание, он смазал из масленки петли и починил замок. Так же, не сказав ни слова, удалился. Девушка не обратила на Антипа ровно никакого внимания, — будто его и не было.

За работой Устиния не уставала говорить. И порой делала любопытные замечания; например, сказала, что дом с грязными стеклами — как подслеповатый человек — вызывает сожаление... Потом девушка убеждала Аполлона, что комнатка, хоть и не дорогая, а уютная. И светлая — почти целый день в ней солнце. Только...

Устиния замолкла на минуту, будто мысленный взор ее наткнулся на какое-то препятствие, и начала говорить о другом... Она увидела у господина чистую бумагу и книги. У госпожи Милодоры очень много книг — остались от супруга; многое она приобрела сама... Есть господа, которые покупают книги из-за моды и ставят их в шкаф: вот господин Яковлев, например, соседний домохозяин. Обмахивается книгой в жару, как веером, — не читает. А госпожа Милодора читает... Но Устиния никогда не видела людей, которые пишут книги. И она не понимает: как это — писать книги? Откуда взять столько мыслей в голове? Ах, господин, вы, наверное, очень умный!... Госпожа Милодора тоже пишет иногда. Но не книги... У них время от времени бывают собрания...

Тут Устиния замолчала — прикусила язычок...

Когда девушка вытерла пыль, дышать в комнате стало свободнее.

Устиния оглянулась на дверь и тихо заговорила:

— Госпожа не велела говорить, но я все-таки скажу. Все равно ведь вы узнаете. Так уж лучше узнайте от доброго человека... — лицо у служанки приняло заговорщицкое выражение. — Этот крюк в потолке, что вы спрашивали... На нем повесилась одна девица...

И Устиния поведала о гувернантке Анне, которая жила тут с год назад, в этой солнечной комнатке. У Анны была несчастная любовь: она влюбилась в отца своего воспитанника; первое время пользовалась взаимностью, потом... Потом — как это часто бывает — любовник натешился с ней и указал на дверь. Анна не смогла этого перенести...

Аполлон, впечатленный рассказом, посмотрел на крюк.

Устиния заговорила бодрым голосом:

— Если хотите, я скажу Антипу и он вывернет крюк.

— Не надо. Если не вывернули сразу, зачем же теперь? Обижать память девушки?

Служанка пожала плечами:

— А я бы тут побоялась...

За дверью послышались шаги. После стука в комнату вошла пожилая кухарка с серебряным подносом. Это госпожа Милодора прислала чай. По комнате сразу разлился аромат жасмина. Кухарка сказала, что госпожа велела принести постояльцу свой любимый цветочный чай. В изящной стеклянной вазочке высились горкой румяные пряники с розовым глазурным вензельком «М»...

Глава 6

В этот же день Аполлон посетил контору издателя Черемисова. Однако господина издателя на месте не оказалось: служащие сказали, что он занемог два дня назад и будет только завтра — и то лишь в восемь часов утра, а потом поедет по своим книжным лавкам да по книгоношам. На это у него уйдет целый день. «А вы, молодой человек, заходите завтра в восемь, если хотите говорить с господином издателем, — непременно в восемь...»

С этим Аполлон и ушел.

Несколько часов гулял по городу — благо погода к тому располагала.

Помечтал на живописном берегу Фонтанки возле Летнего императорского дворца (что за дивное место! тихое и торжественное! так и подвигает взяться за перо, прибегнуть к высокому поэтическому штилю!)... Глядя в сумрачную сень старых, еще петровских, лип, вязов и дубов, Аполлон раздумывал о грядущем, о судьбе... Как-то сложится она? или судьба решена уже, и от тебя, от твоих достоинств и усилий ничего больше не зависит, и прокопан канал для ручья, и требуется только пройти по готовому руслу, заполнить его добрыми деяниями?., чтобы журчал ручеек вечно и журчанием своим радовал слух того, кто обратит на него внимание...

С просторной набережной, на коей дышалось легко, овеваемый сырой прохладой Летнего сада, очарованный тонким ароматом налившихся соками почек, Аполлон долго смотрел, будто завороженный, в мутные воды Невы. От вод этих, забранных в гранитные берега, так и веяло силой... Как и из сада веяло силой — животворной силой весны.

Потом любовался шпилем Петропавловского собора...

Собор был красивый и строгий, шпиль — гордо устремленный в небеса.

А из крепости вдруг словно повеяло холодом...

Быть может, от этого мысли Аполлона скоро потекли совсем в другом направлении...

Там, за серыми мощными стенами будто бы чуть не с основания города повелось содержать злоумышляющих на государя и отечество... И не простых бунтарей-мужиков или провинившихся солдат: царевич Алексей, сын Петра, томился в казематах крепости и умер, а также царевна Мария Алексеевна, и писатель Радищев, и княжна-самозванка Тараканова, и некий прорицатель монах Авель (предсказавший смерть императрице Екатерине и мученическую смерть — императору Павлу), и разные иностранцы-масоны... Если б перечесть всех, длинный список получился бы. И список этот будто пополнялся доныне... Аполлон слышал еще от старика Кучинского (равно как и от петербургских приятелей осторожные намеки): некие брожения в последние годы все больше происходят в умах — и не в худших умах, в благородных; будто в среде офицерства создаются тайные общества; замышляется, не иначе, переворот: освободить крестьянина, ограничить самодержавие... Кто-то считает: общества эти смущают покой людей и до добра не доведут (темный крестьянин помрет на вольном хлебе, государь же всегда был государь — опора, защита), от хорошей жизни господа с ума сходят; а кто-то, напротив, полагает: тайные заговорщики достойны высшей похвалы, ибо ставят себе целью достижение счастья для всех...