– Что плохого в том, что мне захотелось увидеться с собственной дочерью? – искренне удивившись, спросила Мэгги.
– Плохо, что ты вовсе не о ней думаешь, она для тебя только средство в хитроумной игре. Ты готова разыскать ее лишь затем, чтобы она стала крючком, на который ты подцепишь и публику, и продюсеров. С чего ты взяла, что ее обрадует твое появление из небытия? Может быть, ее вполне устраивает жизнь, которую она ведет без тебя? Ведь она тебя почему-то не разыскала. Ты говоришь, такие вещи разрешили еще в 1975 году, но мне пока что не пришлось отворить двери молодой женщине, пришедшей повидать дорогую мамочку! Тебе не приходило в голову, что она даже не подозревает, что ее удочерили? Ты собираешься нагрянуть будто суперженщина, а для нее это может оказаться шоком! – Барт сурово покачал головой. – Совершенно очевидно, что ты на самом деле ничего как следует не продумала, даже не поняла, за какое сложное дело хочешь взяться.
Ты смотришь на него с точки зрения своей выгоды, видишь в нем только удачную возможность выйти из тупика, словом, принимаешь во внимание только то, чем оно обернется для тебя. Тебе плевать, что ты играешь чужими жизнями, Жизнью не только своей дочери, но и ее приемных родителей.
– Неправда, я предусмотрела все последствия и действительно хочу встретиться с дочерью. Не хочешь помогать – дело твое, – ровным голосом проговорила Мэгги, ни капельки не задетая очередным залпом обВинсний, и обернулась в сторону Конни: – А где же твое золотое слово?
– Барт прав, как бы дров не наломать. Так что прошу тебя, раз в жизни прояви осмотрительность, не пори горячку. И если собираешься стоять на своем, не забывай, что посягаешь на чужие судьбы. Не надо лезть напролом.
– Повторяю, я все продумала, – продолжала настаивать Мэгги. – Неужели трудно понять мои чувства? В течение долгих лет я ничем не могла помочь моей девочке, теперь же я могу многое для нее сделать. Не захочет она – значит, так тому и быть, – развела она руками, явно не допуская этой возможности. – Я буду повиноваться ее воле, – смиренно добавила Мэгги, но тут же упрямо подняла голову, входя в роль мамаши Кураж: – И будь я проклята, если позволю вам стреножить меня на старте!
Барт зааплодировал:
– Эти слова надо высечь на скрижалях. Если не ошибаюсь, ты процитировала последнюю строку из «Ее тайны»?
Мэгги едва удостоила его взглядом.
– Итак, вы или со мной, или против меня, – просто сказала она, давая понять, что ее ничем не переубедить.
Барт покачал головой:
– На меня можешь не рассчитывать. За шестнадцать лет в шоу-бизнесе я всякого навидался, нервы у меня крепкие, но это дельце слишком дурно пахнет. Ты не права, Мэгги. Ты желаешь обманываться – воля твоя, но меня избавь. Так что валяй, сама пачкай ручки, а я тут тебе не помощник.
Барт вопросительно взглянул на Конни. Та пожала плечами и сказала:
– Кому-то надо проследить, чтобы она не сломала себе шею.
– В случае необходимости используй наручники, – посоветовал Барт и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.
– Я очень надеюсь, Мэгги, что ты отдаешь себе отчет в том, что делаешь, – сказала Конни, оставшись наедине с хозяйкой.
– Как всегда, – доверительно улыбаясь, ответила Мэгги.
ГЛАВА 2
Она преувеличила – так было не всегда. Во всяком случае, не в ту ночь, когда она попала, как и пророчил ей отец, в «пропасть греха». Сколько раз вдалбливал он затверженные им с детства слова Священного Писания: «Гнев Господень падет на головы неправедных». И гнев этот преследовал ее каждую минуту ее детства.
Его нельзя было назвать счастливым. С тех пор, как Мэгги покинула родительский дом, она старательно пыталась забыть о нем, разве какая-нибудь роль заставляла ее покопаться в собственном прошлом: так бывало, когда ей приходилось играть несчастливых девушек. Только с головой окунувшись во взрослую жизнь, она поняла, сколь многого была лишена родителями, с рождения обуздавшими ее смирительной рубашкой своих фанатичных принципов. Раньше она даже не представляла, например, что люди так много и беззаботно смеются. В их доме смех никогда не звучал. В глазах приверженцев конгрегационной церкви смех греховен, ибо подвергает насмешке мир, сотворенный господом. Что же касается радости...
Вспоминая детские годы, Мэгги начинала понимать, что никогда не испытывала ее. В доме Хорсфилдов не отмечалось никаких радостных событий. Дни рождения почитались греховной плотской утехой, и если девочка получала приглашение от кого-либо из сверстников, ей запрещали идти. И, конечно, речи не было о том, чтобы отметить ее собственный день рождения – глупая причуда, пустая трата времени.
Не справляли Рождество. Конгрегационная церковь исповедовала бога Ветхого, а не Нового завета. Этот жестокий бог карал, налагал запреты и требовал беспрекословного послушания. В этой религии Дед Мороз был пережитком языческого идолопоклонничества, так же как рождественские поздравительные открытки. Все это считалось атрибутами черной мессы, дьявольщины. С годами, однако, Мэри Маргарет поняла, что дни рождения, Рождество и прочие праздники требовали определенных затрат, а ее родители были людьми скаредными. Это проливало совершенно другой свет на их образ жизни. Они были скудоумны и скупы и ни с кем не желали делиться как душевным теплом, так и материальными благами.
Если бы Мэри Маргарет попросили обозначить свое детство одной фразой, она назвала бы два сакраментальных слова: «а то...» «Надо получше выучить эту главу Священного Писания, девочка моя, а то...», «Получше вытирай пыль, а то...», «Хорошо запомнила семь смертных грехов? А то...»
Семь добродетелей ее запоминать не заставляли. Бог ее родителей добродетелей не замечал, он видел только грехи. И был неистощим на кары. Как он любил наказывать! Девочкой она представляла его вожделенно потирающим руки при виде ее унижений. Чем больше она страдала, тем сильнее он ее любил. Мало-помалу она начала испытывать отвращение к нему, а потом и к родителям. Лишенная всех радостей нормального детства, она привыкла находить убежище от родительского фанатизма в собственном воображении.
Смышленая от природы, она смекнула, что притворным благочестием освободит себя от неусыпных назиданий и бесконечных угроз геенной огненной. Она приучилась держать язык за зубами и держать ушки востро. Но постепенно ее бунтарская натура стала брать верх над детскими страхами, а постылая жизнь под родительской крышей сделалась совсем невыносимой. Бес непослушания звал ее прочь из родительского дома, и вскоре она покинула его навсегда, никогда не вспоминая о нем как о родном пристанище.
