Эриенн вспомнила теплоту этих кристально чистых очей и усомнилась в правоте наблюдения своего отца. В этих серо-зеленых глазах были такие жизненная сила и глубина, коих никто не мог отрицать.
Эйвери продолжал свою лекцию:
— А его заносчивость и лживость, мне жаль ту девицу, которая выйдет за него замуж.
Хотя Эриенн и презирала этого человека, она и на этот раз вряд ли могла согласиться с родителем. Наверняка жене Кристофера Ситона будут скорее завидовать, чем жалеть ее.
— Незачем так беспокоиться, отец, — улыбнулась Эриенн несколько удрученно. — Я никогда больше не попадусь на уловки мистера Ситона.
Извинившись, Эриенн поднялась по лестнице. На секунду она задержалась около двери Фэррелла. Храп продолжался, словно ничего и не произошло. Несомненно, он проспит целый день, а когда наступит ночь, пробудится для очередной пьянки.
Эриенн слегка нахмурилась и огляделась. В холле сохранялся легкий аромат — тонкий запах мужского одеколона. На какое-то неуловимое мгновение в воображении ее возникли зеленые глаза с серым оттенком, которые намекали на то, что не захотели сказать его ровные крепкие губы. Она покачала головой, чтобы видение исчезло, и взгляд ее остановился на верхней ступеньке. Воспоминание, как он придержал ее, чтобы она не упала, и прижал к себе, вскружило ей голову и заставило затрепетать. Эриенн будто бы почувствовала обнимавшие ее стальные руки, гладкую твердость его мускулистой груди, к которой прижималась ее грудь.
Лицо Эриенн запылало от этих воспоминаний, она бросилась в свою комнату, упала на кровать и лежала там, вглядываясь в залитое дождем оконное стекло. Его ласковые насмешки эхом отдавались в ее памяти.
Хватит! Достаточно! Тупица!
Внезапно глаза ее расширились, когда она осознала всю важность того, что он сказал. Она не могла обнаружить в своей душе ни малейшей крупицы удовольствия от того, что узнала, что он не переступил бы через нее ради какой-то самки. Она ругала его бойкий язык и себя саму за то, что не смогла сразу же понять смысла его слов. С мучительным стоном она перевернулась на спину и уставилась на потрескавшуюся штукатурку потолка. Но потолок успокаивал не лучше, чем залитое дождем окно.
Внизу, в гостиной, Эйвери продолжал ходить взад и вперед в возбужденном смятении. Попытка найти дочери богатого мужа оказалась самой трудной задачей из тех, что ему когда-либо приходилось решать. Было настоящей насмешкой, что как раз тогда, когда Сайлас Чамберс вскипал при мысли о получении в жены молодой и очаровательной девицы, этот пройдоха Ситон появился и все разрушил, как будто он уже и так не принес достаточно бед семье Флемингов.
— Черт побери! — Эйвери ударил кулаком себе в ладонь, а потом сделал большой глоток, чтобы успокоить боль в руке и в душе. Снова он без остановки заходил по комнате, проклиная свою неудачу. — Пропади все к чертям!
Он делал неплохую карьеру на королевской службе, пока как-то раз не спас невольно некого барона Ротсмана от неизбежного пленения во время схватки с ирландскими повстанцами. Барон оказался несдержан в выражении своей признательности и вынудил немолодого уже капитана уйти в отставку и присоединиться к его свите при лондонском дворе. Пользуясь покровительством барона, он быстро, сразу на несколько ступеней, продвинулся там.
Глаза Эйвери устремились куда-то вдаль. Он отхлебнул второй глоток огненного напитка.
Он вспоминал это благословенное время: бесконечная череда высочайших раутов и совещаний, а по вечерам — балы и другие развлечения знати. Там он встретил светловолосую, только что овдовевшую красавицу исключительного воспитания. Хотя глаза ее все время были печальны, она не отказала во внимании уже седеющему Флемингу. Эйвери узнал, что ее первым мужем был ирландский повстанец, последним деянием которого стало испытание на прочность куска веревки на одной из тюремных балок его королевского высочества вскорости после свадьбы. Тогда у Эйвери так вскружилась голова, что его совсем не беспокоило, что она любила заклятого врага, и он добился их свадьбы.
Родился ребенок, девочка, с локонами настолько же темными, насколько у ее матери они были светлыми. А двумя годами позже появился сын с такими же темными волосами и румяным лицом, как у его отца. Через год после рождения сына Эйвери Флеминга снова повысили. Круг обязанностей по новой должности намного превышал уровень его компетентности. Зато должность открывала Эйвери двери в частные клубы лондонской элиты и допускала к процветавшим за обитыми бархатом стенами играм, требовавшим высоких ставок и большой удачи. Преисполненный благоговения, Эйвери взялся за игру, совершенно не думая о том, что его ожидает в конце пути, словно утка, которую откармливают для того, чтобы зажарить к праздничному столу. Несмотря на предостережения встревоженной жены, он играл по-крупному и даже ставил на лошадей, которые были склонны предаваться созерцанию крупов множества других скакунов, скачущих далеко впереди.
Его невоздержанность в игре и неумелость в службе столько раз ставили барона Ротсмана в неловкое положение, что вскоре он отказался принимать Эйвери. Анджела Флеминг страдала по-своему. Она наблюдала, как таяло ее состояние, пока единственным приданым, которое она могла оставить и которое невозможно было отнять, остались образование и хорошее воспитание дочери, готовой стать женой, кем бы ни был ее муж.
— Черт побери эту глупость! — прорычал Эйвери. — Да на те монеты, что эта женщина потратила на какую-то ерунду… Да, разумеется, я мог бы все еще жить в Лондоне.
Отлученный в Лондоне от своей должности года три назад, он был сослан на север Англии, назначен там мэром Мобри, а исполнение им своих простых и ограниченных обязанностей тщательно контролировалось лордом Тэлботом. Покидая Лондон, Эйвери оставил свои долги неоплаченными и совсем не думал о долговой тюрьме, не без оснований полагая, что в этих северных краях его вряд ли обнаружат. Это был шанс начать все сначала, с чистого листа, и показать себя человеком с незаурядными способностями.
Потом умерла Анджела, и непродолжительное время он пребывал в трауре. Оживленная игра в карты, казалось, помогала ему пережить свою утрату, и вскоре у Эйвери вошло в привычку отправляться в выходные вместе с Фэрреллом на увеселительную прогулку в Уэркингтон или встречаться с приятелями в гостинице здесь, в Мобри, и играть одну-две партии в течение недели.
В своей неутолимой жажде к азартной игре он часто направлялся в порт, где всегда мог встретить новое лицо и найти тугой кошелек. Некоторые матросы вроде бы подозревали, что своим искусством картежной игры он обязан скорее ловкости рук, чем удаче, но простой моряк не осмелился бы выступить против официального лица. Как это бывало, он призывал на помощь свои таланты только тогда, когда ставки поднимались высоко или если он очень нуждался в деньгах. Эйвери не был так уж корыстен и не имел ничего против того, чтобы угостить партнеров на выигранные деньги кружкой-другой пива или стаканчиком рома. Однако матросы обычно не умели проигрывать, особенно это скандальное и вероломное племя янки. Эйвери подозревал, что не один из них нажаловался своему капитану.
