двух его старших товарищей, однако они принялись искать и в конце концов нашли себе гражданское ремесло: один стал почтовым служащим, другой – торговцем. Мне это доподлинно известно, поскольку тот из них, что работал на почте, однажды заходил к нему при мне. Что же касается бывшего лейтенанта Хвастека, то он не имел права оставить военную службу. Незадолго до этого происшествия он закончил кадетский корпус, в котором учился за счет государства, и после того, как его лишили офицерского звания, был обязан прослужить восемь лет рядовым в составе другого полка. Этот срок давно прошел, он дослужился до фельдфебеля и мог в любой момент оставить службу. Но он этого не сделал и остался в полку. Усталость ли была тому причиной или безразличие, но он не захотел изменять свою жизнь, раз уж она сложилась так, как сложилась.
Наше знакомство завязалось в тот день, когда после обеда в столовой я отправился с фельдфебелем к нему домой, чтобы взглянуть на пистолет марки «Штейр», который он хотел продать. Тот день отлично мне запомнился, так как это был первый теплый день, первый весенний день, что я провел в Градчине. На крышах еще виднелся снег, но по ту сторону казармы, где начинались картофельные поля, уже стояли шарманщики в ожидании гуляющих пар, а далеко внизу, в стороне Лаврентиевой горы, были сооружены две карусели, качели и огромный тир.
Пока фельдфебель переодевался для выхода, я сидел на диване в его комнате и рассматривал висевшие на стене олеографии, одна из которых представляла сражение при Сольферино[7], с клубами порохового дыма, вздыбленными лошадьми и рвущимися гранатами, другая – дуэль между двумя, скорее, раздетыми, нежели одетыми, дамами, скрестившими сабли на лесной поляне. По всей комнате были разбросаны детали обмундирования и книги – детективные романы и старые годовые подшивки юмористических журналов со штемпелем унтерофицерской библиотеки. Орудуя щеткой для брюк, фельдфебель развлекал меня историями из повседневной армейской жизни. У одного одногодичника украли брезент для палатки, и теперь он должен возместить его государству; жена капитана Виклуцила, похоже, заболела скарлатиной. Господин полковник сообщил на офицерском собрании, что большие маневры состоятся под Йичином[8]. Удачное место для маневров, Йичин, отличное пиво, хорошие квартиры, жратвы вдоволь. Хозяин столовой принес для своей старшей котенка с розовым бантиком на шее, она называет его «Плутишкой» и не знает, откуда он взялся. Согласно приказу, в среду батальон отправляется на «полевые занятия». Это для вас нечто новое, вольноопределяющийся; вы ведь еще ни разу не стреляли по движущимся мишеням?
Издалека, со стороны полей, через распахнутые окна доносилась музыка шарманщика. Он играл мелодию народной песни «Андулько, деточка моя». Славная песня, эта «Андулько», с ее регулярными переходами от застенчивого «она» к восторженному «ты».
«Андулько, деточка моя,
Она милее всех.
Андулько, девочка моя,
Я так тебя люблю!»
Затем происходит внезапная смена ритма:
«Но люди мне не разрешают
К тебе ходить, к тебе ходить.
Мне, бедному, не позволяют
Тебя любить, тебя любить.»
Эта мелодия навсегда останется для меня неразрывно связанной с тем весенним днем. Ибо когда я поднялся с дивана, прислушиваясь к ее звукам, мой взгляд неожиданно упал на снимок, стоявший на столе фельдфебеля.
Это была фотография в рамке из красного дерева, и на ней были изображены фельдфебель Хвастек в форме лейтенанта, рядом с ним очень красивая, стройная девушка в летнем платье, а за ними краешек, как мне показалось, Хальштеттер-Зе[9].
У меня сильно екнуло сердце, так как я узнал девушку на фотоснимке, вспомнив, что в раннем детстве часто видел ее на теннисном корте возле Бельведера[10], куда я ходил вместе со своей старшей сестрой. Я не видел ее уже много лет, но часто вспоминал о ней и поэтому сразу узнал ее. И меня, глупого, восемнадцатилетнего мальчика, внезапно обуяла нелепая ревнивая ненависть к фельдфебелю – за то, что на этой фотографии он стоял в великолепном лейтенантском мундире рядом с девушкой, держа одну руку на эфесе своей сабли, а другою едва не касаясь ее руки. Я завидовал ему из-за всего: из-за девушки, из-за лейтенантских звездочек, из-за чудесного летнего дня, даже из-за озера – было ли это Хальштеттер-Зе или какое-то другое. Я не мог оторвать взгляда от снимка; меня захлестнули воспоминания о тех давно минувших днях, мне припомнилось много мелких и незначительных эпизодов: то, как однажды я видел ее перепрыгивающей через лужу, как во время ливня я предложил ей свой зонт – в тот день на ней был широкий берет василькового цвета с прикрепленным к нему длинным пером. И еще я вспомнил, как однажды она провожала мою сестру до дома, как она проводила нас до самого подъезда и даже, наверное, поднялась бы к нам в квартиру, если бы не было так поздно. А по дороге она разговаривала не только с сестрой, но и со мной, мы беседовали о Шиллере и его «Телле», который как раз в те дни шел в Национальном театре, – впрочем, возможно, что моя память меня обманула, и это была совсем другая девушка.
Я продолжал смотреть на фотографию, а издалека по-прежнему доносилась мелодия песни «Андулько, деточка моя». И пока я так стоял, мне внезапно пришла в голову озорная мысль. У меня в бумажнике лежала моя собственная фотография, снимок кабинетного формата[11]. Я тайком достал его и вставил в рамку, так что он полностью закрыл изображение фельдфебеля. Затем я отступил на шаг и испытал ликующее чувство: теперь уже я, а не он, стоял рядом с девушкой, совсем рядом, едва не касаясь ее рукой, и ее лицо было полуобернуто к моему. Ее губы были чуть приоткрыты, как будто она беседовала со мной вполголоса, хотя бы о том же Шиллере. И мне представилось, что мы идем рука об руку по Водной улице, в сумерках, как в тот раз, и беседуем о театре и постановке «Телля». И я забыл о настоящем, о военной службе, ружейных приемах, упражнениях на перекладине, проверке ранцев, утреннем подъеме, маршах; забыл обо всех тяготах, как минувших, так и предстоящих, и снова стал маленьким влюбленным школьником, с замиранием сердца идущим по улице в сопровождении любимой девушки из далекого прошлого.
Неожиданный толчок в плечо вывел меня из оцепенения – фельдфебель закончил чистить брюки и стоял возле меня.
– Что случилось? Что это вы тут
