все тут, хоть повесьте!
Он мне бросил: "За нахальство —
Завтра с рапортом в начальство!"
Наш ефрейтор – добрый малый,
Я к нему пошел сначала.
«Дай, – прошу, – совет мне дельный!»
Он сулит арест недельный.
Строй солдат окинув взглядом,
В коем желчь смешалась с ядом,
Капитан без канители
Дал мне сразу три недели.»
Это была любимая песня фельдфебеля Хвастека, и, сказать честно, я бы не решился сказать, что ему нравилось в ней больше: то, что новобранец не захотел отдавать честь своему фельдфебелю, или что за это его отправили на гауптвахту.
Хвастек не носился со своим званием. Он был на равных со всеми: с унтерофицерами, ефрейторами, старослужащими, даже с новобранцами. Единственными, кого он откровенно презирал, не удостаивая даже взглядом, были саперы. В свое время саперы вели себя в гостинице «У картечи» как хозяева. У них всегда было много денег, они пили вино по два гульдена за бутылку, угощали подружек и – «словно фон-бароны», как говаривали в гостинице – носили экстрауниформу с шелковыми мишурными звездочками, не положенными по уставу. Однако их безраздельное господство кончилось в тот день, когда порог гостиницы впервые переступил фельдфебель Хвастек. Он питал неприязнь к их лицам, испытывал отвращение к их форме. Если одна из «жестяных мух», как именовали у нас саперов за металлический цвет их фуражек, попадалась ему навстречу, его начинало трясти от омерзения, и он обрушивался на нее с проклятиями, ругательствами и издевками. Естественно, что дело заканчивалось потасовкой, в которой саперы неизменно терпели поражение. Фельдфебель был груб, бесцеремонен и обладал недюжинной физической силой. Поначалу было много шишек, синяков и разбитых голов, но со временем сторону фельдфебеля приняли все остальные, и с некоторых пор саперов стало не видно и не слышно: презираемые и осмеянные, они тихо сидели в своем уголке, который мы называли «еврейским кварталом», ибо они сидели, скучившись, словно евреи в своем гетто. Только там мог терпеть их фельдфебель, и сквозь клубы дыма и батареи пивных кружек были видны их угрюмые, злобные, полные скрытой ненависти взгляды, следящие за раскрепощенным поведением остальных.
Лишь в тех случаях, когда алкоголь ударял фельдфебелю в голову, когда было выпито двадцать рюмок «черта», «дум-дума», «сладкой желчи» или как там еще у нас называли шнапс, когда он, усталый и сонный, сидел за своим столиком у эстрады с музыкантами, устремив осоловелый взгляд на пивную лужу под ногами, – в такие моменты саперы предпринимали робкую попытку выбраться из своего угла и принять участие в безудержном веселье остальных. Но стоило только фельдфебелю заметить их шевеление, как он, мгновенно протрезвев, вскакивал на ноги и загонял саперов обратно в их темный угол. И они покорно удалялись под громкий смех окружающих, а фельдфебель возвращался к своей Фриде Гошек и снова устремлял осоловелый взгляд на пивную лужу под ногами.
В то время фельдфебель жил с девушкой по имени Фрида Гошек, которую у нас называли «Фридой снизу», так как раньше она жила в одном из предместий в нижней части города – не то в Смихове, не то в Коширах. Она занималась изготовлением украшений из перьев, и это все, что нам было о ней известно. Как-то вечером она появилась в «Картечи» и стала спрашивать всех подряд, переходя от столика к столику, об одном капрале из продовольственной части, с которым познакомилась на танцульках в «Кламовке»; он, по ее словам, ухаживал за ней весь вечер, приглашал ее на все танцы, поведал ей о том, что скопил две тысячи гульденов, и при расставании попросил ее следующим вечером разыскать его в «Картечи», где он, якобы, был завсегдатаем. У него были каштановые, причесанные на пробор волосы, от него пахло дорогими духами, и, вообще, он смотрелся весьма элегантно. – «Симпатичный такой еврей», – снова и снова повторяла Фрида Гошек. Однако в «Картечи» этого симпатичного еврея не оказалось ни в тот вечер, ни во все последующие, а фамилию, которую она назвала, не знал ни один из присутствующих. На следующий вечер она появилась снова и с тех пор стала приходить регулярно, потому что влюбилась в фельдфебеля Хвастека. Она восхищалась его раскрепощенностью, стойкостью к опьянению, званием, беспечностью, своенравием, формой, пренебрежительным отношением к женщинам; а то, что он еще и умел играть на скрипке, сразило ее окончательно. Она не отходила от него ни на шаг, висла у него на шее и неотрывно смотрела на него влюбленным взглядом.
Приходя по вечерам в «Картечь», она обязательно на мгновение задерживалась в дверях и, казалось, пребывала в нерешительности, проходить или нет. И всякий раз, когда кто-либо из солдат с шумом и грохотом врывался в дверь, она испуганно вздрагивала и жалась к фельдфебелю, как будто до сих пор, по прошествии полутора лет, ожидала увидеть своего мифического капрала с причесанными на пробор волосами; симпатичного еврея, некогда назначившего ей свидание в «Картечи».
В то время я был с фельдфебелем на дружеской ноге. Мы познакомились за четыре-пять недель до того, как батальон, где я служил, был переведен в Триент[6]. Раньше я знал его только в лицо и слышал его имя от солдат, рассказывавших о нем довольно сумбурные и не очень правдоподобные истории. То он, видите ли, был сыном князя и актрисы национального театра, то его отцом был сам господин полковник, а кое-кто утверждал, что фельдфебель откопал на Белой горе горшок старинных золотых монет, от которых и ведут свое происхождение те деньги, которыми он ежевечерне сорит в «Картечи». Наконец, многие были уверены, что деньги на пиво, шнапс, азартные игры и содержание Фриды Гошек он ловко изымал из полковой кассы, и об этом солдаты говорили в открытую и вовсе не в упрек фельдфебелю, а, скорее, даже с одобрением, из чистой любви к вымыслу и авантюрным историям. Поскольку на самом деле биография фельдфебеля была всем прекрасно известна; каждый ребенок в Погоржельце знал, что раньше он был офицером и лишился своего звания, будучи младшим лейтенантом. Правда, подробностей инцидента, в результате которого лейтенант стал фельдфебелем, никто не знал; известно было лишь то, что произошло это совсем в другом городе, где-то в Северной Богемии, и что в деле были замешаны старший лейтенант саперных войск, а также шампанское, коньяк и шнапс, однако шнапс более изысканного сорта, нежели тот, что фельдфебель каждый вечер пил в «Картечи». Такая же участь в связи с названным инцидентом постигла
