Николаевича Толстого «Война и мир»?
Ясно, что офицеры царской армии Ольховский и Северцев внутренне являются для Солженицына очень значительными образами. Неслучайно даже еще в начале 1945 года, в период, когда Красная Армия начинает операцию в Восточной Пруссии, капитан Солженицын пишет с фронта своей жене Наталии Алексеевне Решетовской: «Сижу недалеко от леса, где попали в окружение Северцев и Ольховский».
Образы этих царских офицеров незримо сопровождают его даже в прифронтовой полосе, подобно тому как в самые счастливые часы его жизни в его ростовской комнатке незримо присутствовал отец в такой же форме царского офицера.
И тут встает еще один вопрос: чем с ранних лет и до зрелого возраста притягивает Солженицына как литератора Восточная Пруссия?
Легко понять, почему он написал «поэму» «Прусские ночи», где красноармейцы изображаются как кучка выродков. В Восточной Пруссии Солженицын был арестован. Согласно его меркам, с ним обошлись несправедливо, а Александр Исаевич не может этого вынести. Поэтому он решил отомстить Красной Армии, так сказать, «на месте преступления».
А откуда незатухающий интерес к событиям 1914 года?
Вот что мне об этом рассказали знающие люди.
Наталия Алексеевна Решетовская: «Роман „Август Четырнадцатого“ исторически абсолютно точен. Саня уже с юношеских лет в совершенстве овладел фактографией, а тема его влекла потому, что в Восточной Пруссии в первую [мировую] войну воевал его отец».
Александр Моисеевич Каган: «Насколько мне известно, Солженицын много думал над этой темой. В Восточной Пруссии, как он мне говорил, воевал его отец».
Николай Виткевич: «Это совершенно ясно. В Восточной Пруссии воевал Санин отец».
Кирилл Семенович Симонян высказался несколько осторожнее. Он сказал мне: «Я полагаю, что там воевал его отец, но не знаю этого наверняка».
А теперь отвлечемся от того, что солженицынский роман «Август Четырнадцатого» – это, как доказывают историки на Востоке и на Западе, все, что угодно, но только не исторически достоверная книга. Забудем, что Александр Моисеевич Каган черпал свою информацию прямо от Солженицына, ибо ничему, что когда-либо сказал или скажет Солженицын, нельзя верить, если его слова не подтвердят несколько свидетелей независимо друг от друга… Любопытно другое: почему так неопределенно выразился профессор Симонян? Ведь сколько раз он провожал мать Солженицына по вечернему Ростову с курсов английского языка и английской стенографии! Таисия Захаровна – ему одному – поведала, что Исай Семенович Солженицын во время гражданской войны был приговорен к смертной казни. Если уж она сообщила ему столь страшную семейную тайну, то разве поколебалась бы она сказать ему, где в первую войну воевал ее муж? Вряд ли. И разве забыл бы этот способный человек, наделенный памятью ученого, столь важное обстоятельство? Этому тоже не хочется верить.
Рассмотрим же еще раз и сравним все ответы. В них содержится лишь голословное утверждение, что отец Солженицына воевал в Восточной Пруссии: ведь только в одном случае (А. М. Каган) оно подкреплено ссылкой на высказывание Александра Исаевича.
Если же изучать жизнь Исая Семеновича Солженицына на основе доступных источников, то вся история примет неожиданный оборот.
В сентябре 1913 года Исай Семенович Солженицын, как уже было сказано ранее, перешел с историко-философского факультета Харьковского университета на аналогичный факультет Московского университета. Когда вспыхнула первая мировая война, он прервал учебу и добровольцем записался в действующую армию. Как мы помним, он вскоре из вольноопределяющегося превратился в офицера. Однако в действующую армию Исай Семенович Солженицын, отец Александра Исаевича Солженицына, записался только в октябре 1914-го. То есть через два месяца после поражения армий генералов Самсонова и Ренненкампфа.
Это простое уточнение дат вскрывает любопытный факт: отец Солженицына не мог воевать в Восточной Пруссии уже потому, что, когда он попал в действующую армию, русские войска были уже за пределами Восточной Пруссии.
Какие же узы связывают Александра Исаевича с Восточной Пруссией и трагедией 1914 года? Вероятно, нам уже никогда не узнать правды.
Но как бы то ни было, для литературной судьбы Солженицына характерно, что правда начинается с тайны, завесу над которой автор стыдится даже чуточку приподнять. Задуманная Солженицыным эпопея о русской революции содержит ложку дегтя: сомнительную концепцию и нечестный подход к делу.
С таких позиций невозможно, разумеется, писать о революции.
Через много лет Наталия Алексеевна Решетовская со вздохом признает, какая пропасть лежит между задуманным романом «Люби революцию» и книгой «Архипелаг ГУЛаг». Изучая внутренние побудительные мотивы и импульсы Солженицына-писателя, мы тем не менее приходим к выводу, что никакой пропасти здесь нет. И в начале, и в конце, и на всех промежуточных этапах литературного пути Александра Солженицына неизменным остается одно: приспособленчество. Марксизм или православие, антисемитизм, русская старина или общегуманистический подход – безразлично.
Л. К. скажет, что нет разницы между «Солженицыным-62» и «Солженицыным-75», есть лишь различие между «маской-62» и «маской-75». А Л. К. – умный и образованный человек! Он близко познакомился с Солженицыным в тюрьме. Тем не менее и Л. К. не заметит существенного момента. Под самыми различными масками разных лет Солженицын остается semper idem, всегда одним и тем же, и его единственной внутренней правдой является подчиненная собственному самолюбию и жажде славы, приспособленная к обстоятельствам ложь.
Уже было сказано, что Александр Исаевич Солженицын никогда не был и не будет праздным мечтателем. Вот почему, едва уверовав, что ему удастся «наголову разбить» советских писателей своим исчерпывающим изображением русской революции, он начинает осуществлять свой план. В то время ему не было еще и тридцати.
Как писатель, Солженицын не наделен умением ждать. Или, говоря языком его второй профессии – математика, он хочет интегрировать уравнения, не усвоив тройного правила; не знает, сколько будет дважды два, а берется за теорию больших чисел.
Казалось бы, что у литературы есть еще одно преимущество: она прощает промахи, непростительные в других областях знания. Но это не так. Образно говоря, литература – мстительная дама. Она беспощадна к тем, кто стремится проникнуть к ней через черный ход.
Не простит она этого и Солженицыну. Нежелание Александра Исаевича изучить формы, которые казались ему «мелкими» или неважными, станет для него авторской катастрофой. Солженицын никогда не овладеет литературной композицией, не научится точному видению, не постигнет искусства замечать деталь и вплетать ее в ткань повествования. Нет, Солженицын «не разлагает форму», как сегодня модно говорить, потому что любое разложение означает точное знание предшествующей ступени и, более того, владение ею, – Солженицын же никогда не освоит форму. Его книги были и останутся неорганичным и неупорядоченным нагромождением материала, о котором тем не менее Солженицын в данный момент думает, что оно само по себе вознесет его на вершину мировой литературной славы.
