вокруг себя атмосферу «извечного борца против сталинизма». Исключим также возможность литературной автостилизации.
Солженицын неоднократно заявлял на Западе (он повторил это и мне), что никогда не доверял Сталину. И это может быть лишь мудростью «задним числом».
Мы имеем здесь дело не с процессом познания и духовного созревания, который якобы привел Солженицына к разрыву с родиной, а с разными вариантами неизменной ситуационной модели – методичного безудержного продвижения к собственному благополучию.
Вверх по лестнице
В 30-е годы Солженицын, поднимаясь по лестнице, перешагивает через две ступеньки; говорит быстро, почти неразборчиво, ревниво относится к своему времени, которое у него рассчитано буквально по минутам. Экономить время – умение не бесполезное для человека, который дал обет сделать многое. Только… он не был бы Солженицыным, если бы снова не перегнул палку, доведя столь похвальное качество почти до карикатуры.
Николай Виткевич сказал мне: «Экономия времени была для него почти мучительным процессом и распространялась на самые интимные стороны его жизни. Когда он познакомился со своей будущей первой женой, Наталией Алексеевной Решетовской, их свидания не походили на встречи Ромео и Джульетты. Саня точно определял время свидания: от и до. Время истекло? Прощай!»
Слов нет, в этих вопросах нельзя считать Николая Виткевича самым объективным источником информации, ибо Наташа в то время, мягко говоря, не была для него безразлична. Но сама Наталия Алексеевна невольно подтверждает слова Коки (Виткевича). Солженицын не уделял ей ни минуты «полезного» времени. Он встречался с ней лишь тогда, когда закрывалась библиотека…
А известный советский художник Ивашев-Мусатов, который познакомился с Солженицыным в заключении, пишет, что его очень удивляла «неграмотность чувств» Александра Исаевича…
Одно из свойств таланта – чувство меры. Александру Исаевичу Солженицыну его не хватает во всем. И даже в словотворчестве. Приведу такой пример. В 1974 году в Швейцарии я по просьбе Солженицына работал над переводом его поэмы «Прусские ночи» на чешский язык. Тринадцатый стих первой строфы этого сочинения звучит так: «Шестьдесят их в ветрожоге, веселых, злоусмешных лиц…» Слово «ветрожог» в обычных словарях русского языка не встречается. Нет его даже в академическом словаре, и оно ничего не говорит чистокровным русским. Не оставалось ничего иного, как спросить самого Александра Исаевича.
Он ответил мне:
– Не знаю. Я уже забыл, что бы это могло означать.
Затем, нахмурив лоб так, что шрам, казалось, стал еще более глубоким, неопределенно посмотрел вдаль и рявкнул:
– Вы должны заново открыть это слово. От вас зависит, чтобы оно вновь обрело жизнь!..
– ?..
Это «было бы смешно, если бы не было так грустно».
Надо сказать, что Александр Исаевич бывает очень вспыльчив и груб, если ему возразить или задать вопрос не вовремя. Многие его друзья и знакомые отмечают, что он не умеет и не хочет уважать мнения других. Но его слова, его действия (даже самые несуразные) должны, как он в этом убежден, покорять сердца всех. Поэтому неудивительно, что отсутствие чувства всякой меры породило в Солженицыне чистейший цинизм и беспредельный эгоизм.
…Для советской литературы 30-х годов характерен творческий подъем. Популярнейшими книгами того времени становятся «Тихий Дон» Шолохова, эпическое произведение Гладкова «Цемент», роман «Бруски» Панферова, в котором изображается монументальная картина поволжской деревни. В полную силу трудятся такие народные писатели, как Федин и Фадеев, Паустовский и Эренбург; Михаил Кольцов публикует свои блестящие репортажи. Советская проза подвергается хлесткому и точному анализу Виктора Шкловского…
Александр Солженицын открывает для себя еще одно качество выдающихся авторов: большие писатели пишут большие романы. То есть многотомные романы на многих сотнях страниц. Эпопеи. Исторические повествования в беллетристической форме.
Этот явно интеллигентный и с далеко не малым багажом знаний молодой человек, когда бы он ни сталкивался с литературой – а он сталкивался с ней ежедневно, – совершенно теряет здравый смысл и логику; он действует сумбурно, в страшном напряжении. В нем как бы оживает помещичий инстинкт деда Семена Ефимовича: «Чем больше – тем лучше…» Самолюбие и мания величия становятся преобладающими чертами его характера.
Бледный и предельно прилежный Александр Солженицын, по прозвищу Морж, оказывается в стороне от творческого кипения и бурной деятельности советских писателей. Он строит свои планы. Как ему хочется быть среди известных авторов и… над ними! Намного, намного выше! Как он станет их ненавидеть и чернить за то, что у них больше писательского таланта, гражданской чести и человечности, чем у него!
Но до этого еще далеко. Пока же Александр Исаевич стремится оказаться среди них. И, как уже сказано, ищет тему. Он ее находит. Впрочем, она, как говорится, у него под руками. Солженицын решает написать роман-эпопею об истории русской революции.
Тема гигантская!
Александр Исаевич Солженицын – все, что угодно, только не лентяй и не праздный мечтатель. Едва родилась идея, как уже готово название – «Русские в авангарде», или «Люби революцию» (сокращенно: «ЛЮР»). Так и зашифруют Солженицын и Наталия Решетовская этот роман в своей переписке – «ЛЮР»…
Кстати, шифры, псевдонимы, всякого рода засекречивание и конспирация пройдут через всю совместную супружескую жизнь Наталии Решетовской и Александра Солженицына и проникнут в нее до такой степени, что постороннему человеку впору предположить, что это не обычная супружеская чета, а замаскированный дуэт агентов какой-нибудь разведывательной службы.
…К названию вскоре добавится и временная концепция. Цикл романов должен открываться неудачным наступлением царского генерала Самсонова в Восточной Пруссии в августе 1914 года. То есть темой, к которой Солженицын возвратится через тридцать лет и которую обработает в историческом плане в «Августе Четырнадцатого». Этой же темой, но под другим углом зрения и в другое время он будет заниматься и в так называемой поэме «Прусские ночи».
Как и подобает человеку дела, Солженицын не ограничивается кратким изложением концепции и названием. Он берется за перо. Главными героями его романа «Август Четырнадцатого» становятся офицеры-интеллектуалы Ольховский и Северцев. Его жена, Наталия Решетовская, послужила прототипом для главного женского образа – Люси Ольховской, петроградской мещанки.
Ольховский и Северцев, по замыслу Солженицына, – перспективные фигуры. Это, по его мнению, истинные «русские в авангарде». Хочется отметить такой характерный штрих: Солженицын ищет свой идеал в царских временах. Не рабочий, не большевистский организатор, не солдат, крестьянин или моряк – люди, которые перевели революцию из области теоретических рассуждений в сферу реальной действительности, – а царские офицеры являются для Солженицына настоящими «революционерами».
И невольно бросается в глаза еще вот что: Ольховский – Болконский, Северцев – Безухов. Не смешно ли такое чисто внешнее созвучие имен героев солженицынской эпопеи с именами главных героев знаменитого романа Льва
