государства, когда над ним нависла самая большая угроза. Всему миру известно, что они вместе с простыми солдатами сражались за Родину.
Советский писатель Алексей Толстой возглавлял Комиссию по расследованию военных преступлений нацизма. А другой классик, Александр Фадеев, на фронте в сорок первом пробивается из окружения; вместе с солдатами он питается мясом павших лошадей и спешит отправить на «большую землю» свои блестящие очерки самолетами, которые доставляют окруженным боеприпасы, медикаменты и чеснок от цинги. В одном из подвалов голодавшего и замерзавшего Ленинграда, подвергавшегося непрерывному обстрелу, Дмитрий Шостакович создает свою гениальную Ленинградскую симфонию. Художник Николай Жуков в лесах под Калинином делает наброски портретов партизан. А Штаб партизанского движения, узнав, что брянские партизаны не имеют своей песни, самолетом направляет в немецкий тыл поэта и композитора, чтобы они на месте почувствовали тяжесть борьбы партизан. Так появляется песня «Шумел сурово брянский лес».
Ежедневно советский читатель знакомится с фронтовыми корреспонденциями таких военных журналистов, как Константин Симонов, Всеволод Вишневский, Борис Полевой, Виктор Полторацкий, Сергей Крушинский, и многих других. И все они не гастролеры на театре военных действий, а журналисты-бойцы. Их выбрасывают на парашютах в немецкие тылы к партизанам. Они пишут свои репортажи с передовой прямо на поле боя, под огнем противника. И они знают, о чем пишут.
Поэтому к их слову так жадно прислушиваются, на их выступления взволнованно реагируют. Защитники Сталинграда, долгие месяцы оказывавшие упорное сопротивление превосходящим силам армии фашистов, плачут, слушая стихотворение Симонова «Жди меня, и я вернусь». На всех фронтах, от Белого и до Черного моря, в окопах наизусть читают поэму Александра Твардовского «Василий Теркин». А когда в перерыве между боями на фронт приезжают фронтовые бригады артистов или оркестр, их встречают бурей оваций.
Советская литература не создала ни антиромана, ни антидрамы; она не извратила литературного жанра. Она породила у литераторов чувство собственной сопричастности к делам народа; она сумела в самую трудную минуту пронизать собой общественные структуры и в суровых условиях войны еще раз подтвердить свое право на существование.
Новые возможности
А что Солженицын?..
Солженицын видит, что война создала новые человеческие ценности, он не может не замечать, как солдаты тянутся ко всему, что связано с искусством и особенно с литературой. Он видит, что его коллеги, для которых годы спустя у него не найдется слов, кроме таких, как «оппортунисты», «трусы», «прихлебатели», собирают, рискуя жизнью, материал и печатают в газетах и журналах свои репортажи, очерки и рассказы. Издают книги. Имеют успех.
Успех! Это то, о чем мечтает Александр Исаевич. Он хочет добиться его – любой ценой. Он не хочет остаться в стороне. Нет, практичный Солженицын мгновенно догадывается, что именно сейчас поднимается волна, которая может и его вынести на поверхность. О, Александр слов на ветер не бросает! Если уж он что-нибудь задумал, то стремится это осуществить. «Чем спокойнее на фронте, тем больше в письмах он пишет о литературе», – рассказывает Наталия Алексеевна Решетовская.
И Солженицын с прилежанием и упорством, которому нельзя не позавидовать, работает и в «полевых условиях». Он делает наброски рассказов и других небольших прозаических произведений. Поэтому и откладывает на время план романа-эпопеи. На фронте он пишет рассказ «В городе М». За ним следуют другие: «Лейтенант», «Письмо номер 254». Рукописи этих ранних произведений мне не удалось разыскать, и я не мог уточнить их содержание, однако, если судить по их названиям, ясно, что они были написаны на актуальную, военную тематику. Казалось бы, это и естественно.
Но ведь надо знать Александра Солженицына: он пишет не о том, что его больше всего волнует, а о том, что в данной ситуации наиболее модно и что сулит ему наибольшую надежду на успех. Первый, кто познакомился с прозой Солженицына, был Николай Виткевич. Его воинская часть находилась не очень далеко. Иногда друзья встречались. Можно почти с уверенностью сказать, что в тот момент Виткевич весьма благосклонно отнесся к литературным опусам своего помешанного на сочинительстве друга. Солженицын писал Наталии Алексеевне Решетовской, что Кока стал для него гораздо ближе, чем Кирилл, то есть К. С. Симонян. Виткевичу он читает все, что написал на фронте.
Солженицын жаждет выйти из своего литературного небытия. Но как неизвестному молоденькому лейтенанту – а позднее капитану, – затерявшемуся на извилистых фронтовых дорогах, пробиться в литературу?..
Война – войной, рассуждает он, а пробиться можно. Ведь выходят же в Советском Союзе такие журналы, как «Огонек» и «Новый мир», в редакциях которых сидят опытные редакторы, уже представившие читателям десятки хороших и не слишком хороших писателей и публицистов. Достаточно бы было направить свои труды в редакцию и ждать. Ждать оценки, совета, критики, помощи. Нет, этот путь не для него. Он не хочет поступать «как все». Его должен заметить и оценить сразу большой литературный авторитет.
Так как Солженицын всегда умеет найти друзей или знакомых, которые о нем позаботятся в нужный момент, он и в данном случае не растерялся и составил план действий.
Роль услужливого помощника взяла на себя Лидия Ежерец. Еще в 1941 году она нанесла визиты двум известным советским писателям – Константину Федину и Борису Лавреневу, имея на руках рукописи трех солженицынских рассказов. Такова была воля самого Солженицына.
Еще с детства страдая манией величия, он предпочитал обращаться только к крупным авторитетам. Считая себя «Львом Толстым XX века», он желал войти в литературу именно при посредничестве такого видного представителя советской прозы, как К. Федин. Самоуверенному и самовлюбленному Солженицыну было невдомек, что интеллигентному и деликатному Константину Федину – этому большому мастеру композиции, человеку с мягким характером и чувством тонкой иронии – могли претить грубая фальшь и ложная патетика его первых опусов. К. Федин так и не отозвался на это «новое явление». Об этом свидетельствуют отрывки из многочисленных писем Солженицына к своей первой жене.
Лавренев же назвал солженицынские работы 1941 года «попыткой придать литературную форму своим мыслям и наблюдениям». Следовательно, это были не очерки и не рассказы. А лишь попытки, и ничего больше. В 1943 году Солженицын посылает Борису Лавреневу образчики своих последних работ. На сей раз он настойчиво просит дать ему письменное заключение. Проходит время. Наконец энергичной Лидии Ежерец удается вырвать отзыв у Б. Лавренева. И вскоре Солженицын напишет Решетовской: «Вот уже 10 часов я верчу в руках лавреневский отзыв и не могу разобраться в своих чувствах». А Борис Лавренев в своем отзыве писал:
«1. Автор прошел (с 1941 года) большой путь, созрел, и теперь уже можно говорить о литературных трудах.
