вздохнул, обнаружив вместо них полуголых матросов, отличавшихся от прочих своих собратьев, разве что кирпично-красным цветом кожи да полным отсутствием растительности на головах.
Крылатый корабль двинулся ко входу на внутренний рейд. Темнело; ночь быстро спускалась на гавань и город быстро, как это в Средиземноморье или Крыму. Маяк загорелся ярче — но не острыми, колющими глаз вспышками, а ровным, белым светом. Роман, вернувшийся к наблюдению за загадочным кругом (зона прибытия, как он его назвал), обнаружил, что возле бакенов появились лодки. Всего их было три; маленькие, на одного гребца, они несли на корме по тускло светящейся лампе. Когда лодка подходила к очередному бакену — гребец оставлял вёсла и зажигал от лампы фонаре на его верхушке. Один за другим засветились все бакены и Роман залюбовался тем, как огоньки колышутся, отражаясь в воде, как пересекает круг светящаяся дорожка от возвышающегося на утёсе маяка.
Он наслаждался этим зрелищем минут пять, гадая, почему на небе не видно луны — то ли они попали сюда в новолуние, то ли её тут вообще нет, как явления природы — как вдруг обнаружил, что одна из лодок повернула в сторону парохода. До неё было метров сто, и без помощи бинокля можно было разглядеть гребца — подростка, судя по сложению и росту, лет двенадцати. Лица видно не было, мальчишка сидел к нему спиной, и стоящая на носу лодки лампа бросала отсветы на оранжевую, с белым шнуром на плече, рубашку.
Лодка, прикинул Роман, должна пройти метрах в десяти от судна. До воды недалеко, метра два с половиной от силы невысокий, до воды недалеко, метра два от силы — но если просто спрыгнуть вводу, всплеск наверняка привлечёт внимание людей на палубе. Правда, там сейчас довольно шумно — матросы на корме возятся с якорной цепью, перекрикиваются грохочут кувалдами, зычно распоряжается боцман — такая какофония способна заглушить звуки и погромче… Но нет, рисковать не стоит — лучше спуститься тихо, по канату, а потом плыть наперерез лодке. Главное, чтобы его не заметили на воде — но тут уж ничего не поделать, надежда на то, что полубак закроет пловца от посторонних взглядов. Лодка всё ближе, до неё не больше тридцати метров — всё, тянуть больше нельзя… Роман воровато огляделся, ухватил кончик троса, уложенного возле лебёдки аккуратной бухтой и вывесил за борт. Секунда, другая… лодка приближалась, он видел, как мальчишка-гребец сгибается и разгибается, орудуя вёслами. Канат коснулся воды — пора!
— Эй, Рамон, ти куды? Скупатьися хочешь, або в ухилянты подався? Ни, мы так не домовлялися!
* * *
Матросы на корме гремели цепями, поэтому Роман не услышал, как подошёл Микола. Он обернулся — и уткнулся взглядом в тризуб на груди под распахнутой камуфляжной курткой, висящий на плече автомат и гнусную ухмылку. Думать было некогда, говорить не о чем — он прыгнул на украинца с места, оттолкнувшись обеими ногами, выставив руки перед собой. Удар пришёлся в диафрагму — бандит, явно такого не ожидавший отлетел и с размаху приложился затылком о лебёдку. Что-то хрустнуло, тело бандита обмякло — потерял сознание, свернул шею, проломил череп? Разбираться было некогда; Роман выдернул из штанины «Беретту», уткнул ствол в грудь, напротив сердца, и навалившись сверху, трижды нажал на спуск. Выстрелы прозвучали глухо — вряд ли за грохотом на корме кто-то мог их услышать. Тело бандита дёрнулось, изогнулось в конвульсии и замерло; Роман запихнул его между лебёдкой и люком, туда, где прятался от шторма, старательно укрыл брезентом. Шлюпка уже поравнялась с форштевнем, всё, тянуть больше нельзя, сейчас или никогда!
По канату Роман спустился на руках, упираясь подошвами в борт. Пистолет, который он забыл спрятать в карман или назад, под штанину, больно впивался в ладонь, и из-за этого он едва не сорвался и не полетел в воду. Но обошлось — бесшумно соскользнув с троса, он оттолкнулся ногами от борта, моля небеса о том, чтобы не привлечь к себе внимание всплеском, рябью на «лунной дорожке», протянувшейся от маяка. И снова обошлось: гребец заметил его и подработал вёслами, развернув лодку так, чтобы борт её заслонял пловца от парохода. Роман сначала закинул внутрь пистолет (тот загремел по доскам на днище лодки) и перевалился сам, изо всех сил вжимаясь в планширь. И только тут понял, что лодочник может и не согласиться забрать его с собой. И что тогда делать — прыгать за борт и топиться, не дожидаясь, когда это проделают с ним побратимы убитого бандита?
V
— Так ты, значит, журналист? — спросил шкипер. Он и в самом деле напоминал мультяшного капитана и, похоже, не только внешне. — Ну и угораздило же тебя, парень…
Роман сидел в кают-компании — небольшой, не слишком просторной, с поперечными деревянными брусьями (бимсы, кажется? Кто их разберёт…) на потолке, отделанной, однако, с претензией на роскошь. Судовладелец, кем бы он ни был, не жалел на обстановку средств: панели из тёмного, с благородным красноватым оттенком дерева, бронзовые подсвечники и уголки на особой, «штормовой» решётке, уложенной на столешницу — чтобы не ездила по ней при качке посуда… В буфете сияет начищенное серебро; на каждой кружке, на каждом подстаканнике, на каждом серебряном графине — силуэт шхуны с трапецевидными парусами на трёх мачтах… И надписи, «Квадрант-II», русскими буквами и латиницей. Латинский алфавит использовался в языке, на котором говорили и жители Зурбагана (так, оказывается, назывался город на берегу бухты) и команды судов, прибывающих в порт Зурбагана и уходящих прочь. Куда, откуда, зачем? — объяснения были слишком невероятны, Роман предпочёл оставить их осмысление на потом. Пока он понимал одно: все эти корабли, откуда бы они ни являлись — и их пароход в том числе — находили дорогу по свету маяка. Вроде бы, ничего удивительного, маяки для того и ставят, чтобы они указывали путь мореходам — но уж очень выделяли здесь это слово, выговаривали его именно так, Маяк, с большой буквы — и это несомненно, означало что-то очень, очень важное…
Всё это Роман выяснил в течение последних полутора часов, заодно с именем шкипера — Михаил Христофорович Осетинов, гражданин Российской Федерации, в настоящий момент пребывающий вдали (да ещё и в какой дали!) от родных берегов. Что до названия судна, то его он узнал ещё до того, как спустился в кают-компанию — прочёл сначала на корме шхуны, а чуть позже —
