Эль у неё отменный, за ним и побеседуем, обстоятельно, не торопясь…
* * *
Сна не было ни в одном глазу. Со стороны пролива в бухту шла волна, мягко, словно на огромных качелях, раскачивая уснувшую шхуну. В кубрике, низком, подпалубном помещении, Роману вместо обещанной койки выделили гамак их простёганной в два слоя парусины — боцман назвал её мудрёным словом «канифас» — обшитой по краям парусиновой же тесьмой с железными люверсами. В люверсы был пропущен тонкий просмоленный канат, которым гамак полагалось цеплять к бимсу — и устраиваться в ней, подобно дачнику, предающемуся послеобеденному отдыху между двумя яблонями. Или вишнями, или какими-нибудь ещё представителями плодово-ягодной флоры, мрачно думал Роман, копошась в парусиновых объятиях этого предмета судовой меблировки. Дачнику-то хорошо, он привычный, небось, не раз безмятежно засыпал в провисшем, покачивающемся ложе на дачном ветерке — а каково новичку, одолеваемому разными мыслями? Повозившись с полчаса, Роман понял, что заснуть не получится. Да и не хотелось ему спать — слишком многое надо было обдумать, и лучше бы снаружи, на свежем воздухе.
Он встал, натянул парусиновые штаны (джинсы, футболка, и пистолет остались в деревянном сундучке, выданном боцманом вместе с прочим «казённым» имуществом) и полез по крутому, с латунными поручнями, трапу на палубу. Обуваться не стал — приятно было ощутить голыми подошвами тёплые, не успевшие остыть за вечерние часы доски. Хотелось лечь, заложив руки за голову, глядеть на звёзды и думать, перебирая мысленно всё, что с ним произошло за этот безумный день. Так Роман и сделал; сон не шёл, тогда он встал, потянулся, разминая затёкшие суставы и, встав у лееров, попытался разыскать «свой» пароход. Или тот уже ушёл? Вроде, перед побегом он не замечал приготовлений к отправлению…
Парохода он не нашёл, как не всматривался в темноту. Внешний рейд тонул во мраке, и лишь огоньки на бакенах «зоны прибытия» да фонари на мачтах судов, стоящих на бочках, еле-ели проглядывали сквозь спустившийся на бухту туман. Оставался единственный вариант: подняться повыше, воспользовавшись верёвочными лесенками, поддерживающими с боков мачты — кажется, они называются ванты? Сказано — сделано; ступеньки приятно щекотали голые ступни, палуба внизу мягко покачивалась. Роман устроился на перекрещенных деревянных брусьях, укреплённых на середине мачты, ухватился за снасти, пожалев мельком, что нет ремня или куска каната, чтобы обвязаться за пояс — и принялся наблюдать.
Пароход вскоре обнаружился на прежнем месте, в километре от броненосца. Некоторое время Роман гадал, обнаружили уже там труп бандита, а заодно и его побег — или до сих пор пребывают в неведении? Больше наверху делать было нечего, и он сполз по вантам на палубу. Постоял у лееров, любуясь картиной ночного Зурбагана — так назвал этот город «Врунгель». К своему стыду он не сразу понял, где он уже слышал это название, а когда всё же вспомнил, то принялся гадать, что это — случайное совпадение, или город основан неведомыми поклонниками литератора Александра Грина? Но если это так — то как они оказались на другой планете (а это именно другая планета, незнакомый рисунок созвездий ясно на это указывал) и, к тому же, как-то исхитряются затаскивать сюда корабли из родного мира? Или он вообще в другом измерении? И вообще — ему всё, что случилось представляется фантастикой, а шкипер «Квадранта», как и все остальные, кого Роман тут встречал — команда парохода, похожий на Хемингуэя тип, мальчишка-бакенщик, даже украинские бандиты — не видят в происходящем ничего, заслуживающего удивления…
Ветерок со стороны пролива наливался ночной свежестью, стало зябко, и он полез вниз, в кубрик, позавидовав попутно матросам шхуны — те соскальзывали по поручням трапа на ладонях, не касаясь ногами ступенек. Интересно, сколько пройдёт времени, пока он сам научится такому, подумал Роман — нет теперь уже Рамон, так ведь его представил новым сослуживцам Врунгель? Он поворочался, устраиваясь в койке-гамаке и не заметил, как провалился объятия в глубокого, без сновидений, сна.
VI
Стрелки наручных часов показывали шесть утра. Роман, поднятый с койки зычным рыком боцмана и частым, медным бряканьем рынды, торопливо натянул штаны и выскочил на палубу. Посетив установленную на полубаке парусиновую будку гальюна, он вскарабкался на салинг — так именовались перекрещенные брусья, с которых он ночью наблюдал за бухтой. Парохода на месте не оказалось, на его месте покачивалась в волнах покачивалась большая, рыжая от ржавчины бочка, за которой белели бакены «зоны прибытия». Дальше, километрах в полутора, Роман обнаружил ещё один составленный из бакенов круг. Пока он гадал, зачем он понадобился — дублёр первого, или что-то другое? — в круг зашло судно, длинный, очень низкий пароход с высокой, густо дымящей трубой, без мачт, с единственным большим гребным колесом на корме. Двигался пароход, как заметил Роман, точно по прямой, соединяющий круг и высящуюся на утёсе башенку маяка — и не успел молодой человек навести на него одолженный у Врунгеля бинокль, как судно исчезло в прозрачном вихре, оставив после себя лишь рябь на воде.
Что ж, теперь хотя бы стало ясно, куда деваются суда, прибывающие в бухту через «зону прибытия» — вот через этот самый круг они и уходят, спеша по своим делам в неведомые миры под неведомыми звёздами… Понаблюдав ещё с полчаса за «зоной отбытия» — за это время через неё прошли два парусника и нечто вроде грузовой баржи с рядами вёсел по бортам, — Роман спустился на палубу. Судовой колокол брякнул, подавая сигнал к приёму пищи, и он вдруг осознал, что проголодался, прямо как волк…
* * *
Если Роман рассчитывал, что Врунгель пригласит его завтракать в кают-компанию — то тут ему пришлось испытать разочарование. Вслед за матросами он спустился в кубрик. Гамаков там уже не было, вместо них с подволока (так называется потолок подпалубных помещений) свешивался на канатах длинный дощатый стол. Койки же сразу после побудки убрали в особые, устроенные вдоль бортов ячейки, именуемые «коечные сетки». Он осведомился у одного из матросов, зачем это нужно, ведь парусина за день наверняка пропитается влагой, и придётся спать на мокром? Ответ поверг его в недоумение — оказалось, что свёрнутые в тугие коконы койки призваны защищать людей на палубе от пуль и картечи. На вопрос — а что, тут и такое случается? — матрос поглядел на него странно и не ответил.
Беседовали они по-русски; матрос говорил
