делает, когда придет… Мама часто говорила, что Тамара склонна к несчастной любви. Почему? Из-за страха перед одиночеством. А разве бывает любовь счастливая? Бывает — у других. Подруга вышла замуж за иностранца, за князя, правда, такого маленького княжества, что его и на карте нет.
Звонил телефон. Глуховатый Сашин голос велел:
— Прикид парадный, и через полчаса выходи на улицу.
Она ринулась одеваться. Для какого случая? В кино, в гости, в театр они не ходили. Значит, в кафе. А вдруг в ночной клуб, поскольку уже десять вечера?
Сперва поработать с лицом: крем-гель, увлажнение и свежесть. На щеки — атласные румяна. На голове — художественный беспорядок. Блузка из шифона с воротником-шарфом. Туфли кожаные с ручной отстрочкой. «Вы носите одежду, а не она вас…»
Тамара выпорхнула из парадного. Автомобиль уже ждал. Саша посадил ее рядом. Она удивилась: заднее сиденье было занято двумя чемоданами, перевитыми ремнями в металлических заклепках. Саша заметил ее любопытство.
— Чемоданы Гюнтера.
— Гюнтера?
— Немец, мой друган.
— А куда мы едем?
— К нему, в гостиницу.
До сих пор друзей своих он не обозначал. И вдруг сразу немец. Ничего удивительного: скорее всего, милиция сотрудничает с германской полицией.
Гостиница была не в центре и оказалась небольшой и тихой. Саша велел ей посидеть в машине, пока он носил чемоданы, вероятно, тяжелые — по одному. Вернувшись, посоветовал:
— Спину не выгибай.
— В каком смысле?
— Мимозу из себя не строй.
— Да я проста, как с моста, — удивилась Тамара, потому что никогда из себя никого не строила…
Может быть, гостиничный номер был не таким и маленьким, но гигантская фигура немца, казалось, вытеснила и мебель, и воздух. Ярко-красная рубашка, пересеченная лентами белых подтяжек; ярко-желтый конусовидный галстук, как сердцевина морковки… Он положил розовые руки ей на плечи, и Тамаре захотелось присесть.
— Моя герлфренд, — представил ее Саша.
— О, мой друг Александр имеет хороший вкус, а его герлфренд имеет хороший фигур.
И немец расхохотался, вздрагивая всем телом, в котором что-то перекатывалось, как в механической кукле. Жестом-толчком он усадил гостей за столик. Бутылки, фрукты, бокалы… Мужчинам налили рашен водки, ей — мартини. Хозяин взметнул бокал, как кубок.
— Рашен водка есть гут, рашен девушка есть зер гут!
Тамара впервые видела, как Саша пьет водку; мелкими глотками, не закусывая и не принимая участия в разговоре. Впрочем, Гюнтер вел беседу с ней:
— Татьяша…
— Я Тамара.
— Тамарша, женщина не есть шарпей. Висеть складки не надо.
— Вы, иностранцы, ведь любите худых…
— Что есть «худых»?
— Плоские.
— Найн, плоская есть гладильная доска с грудью.
Тамара оглядела номер. Торшер, холодильник, телевизор, ши-рокораспластанная тахта… По полу разбросаны блесткие журналы. Двух привезенных чемоданов не было.
— Гюнтер, вы женаты?
— Нет, я есть гномик.
Его слегка выпуклые глаза изучали ее реакцию. Тамара шутки не поняла.
— Гномики маленькие.
— О, не так; я есть гомик.
И опять стал ждать ответных слов. Тамара поежилась и глянула на Сашу. Тот оторвался от бокала.
— Гюнтер прикалывается.
Немец расхохотался так, что, казалось, вся мебель пошла ходуном. Раскачанная смехом рука легла ей на колено. Тамара освободилась от нее как бы невзначай. Саша это заметил и бросил ворчливо:
— Чего строишь морду клином?
— Да я проста, как с моста…
— О, коктейль для дамы, — решил Гюнтер.
И начал манипулировать над бокалом. Она следила: одна часть водки, три части мартини, лед и оливка на шпажке. Тамара пригубила.
— Вкусно.
— Зер гут.
И Гюнтер опять положил тяжелую руку ей на колено. Она хотела ее отстранить. Но следящий за ней Сашин взгляд удержал. Рокочущий голос немца объяснил в самое ухо.
— Это есть жест страсти.
Рука осталась. Гюнтер улыбался. Его плотные усики поредели, потому что как бы разъехались. От частого дыхания морковный галстук вздымался и опускался, словно плыл по волнам. Тамара боязливо спросила:
— Гюнтер, вы, наверное, большой любитель женщин?
— Если она есть сексуальна.
— А как вы это определяете?
— Ее части тела отдельно.
— Не поняла…
— Грудь как это… сама по себе, ноги туда-сюда, задняя часть есть объем…
Александр налил водки, выпил, шумно поднялся и сказал Гюнтеру:
— Отлучусь на часик…
— Лучше на два, да? — хохотнул Гюнтер, раздвигая усы.
— Саша, а я?
— Посиди тут.
— Скучать не будем, да, — заверил немец.
Саша выскочил из номера. Гюнтер, с неожиданной легкостью для его веса, оказался у двери и запер ее на ключ. Затем все с той же легкостью поднял Тамару, как девочку, отнес к тахте и положил. Она хотела вскрикнуть, но грузное тело налегло и сдавило. В следующий момент вскрикивать было уже бесполезно: руки Гюнтера ерзали по животу и колготкам. Тамара задыхалась от запаха водки, сигарет и одеколона…
Многим людям не хватает общения. А избыток общения? Передо мной за день проходит с десяток людей. Но это не общение, потому что нет равенства: даже нейтральный свидетель воспринимает меня как представителя власти. Короче, как начальника.
Главный инженер — точнее, главный специалист «Химмаша» — оказался тридцатитрехлетним улыбчивым человеком в легковесных очках и сине-белесом джинсовом костюме. В последнее время я испытываю затруднение: как обращаться к человеку? Гражданин — слишком официально, господин — противно; товарищ — вдруг обидится; приятель, братец?.. Правда, одно обращение было: точное, необидное и даже льстивое — мужчина. Вчера вечером возвращался из прокуратуры пешочком, и девушка в символической юбочке обратилась ко мне вежливо: «Мужчина, закурить не дадите?»
— Максим Борисович, — нашел я таки форму обращения, — знаете причину вызова?
— Видимо, в связи с убийством Мазина?
Он деловито оглядел мой кабинетик. Его взгляд расшифровывался просто: мол, не современный офис. Портативную пишущую машинку я поставил перед собой демонстративно. Он взгляд расшифровал словесно:
— Компьютера нет?
— В канцелярии стоит, но я не научился.
— В наше время без компьютера…
— Экран мне будет мешать.
— Чему?
— Видеть лица свидетелей, подозреваемых…
— Овладеть компьютером легко, — не поверил он моей версии о лицах.
— Сперва я переживал, но когда прочел, что работать на компьютере научили гориллу…
Он улыбнулся понимающе. Улыбку я расшифровал: у меня работа — расшифровывать выражения человеческих лиц. Он видел перед собой пожилого человека еще из той, доперестроечной эпохи. Верно, я и «Пепси» не пью. Поэтому главный специалист заметил вскользь, но поучающе:
— Жизнь изменилась.
— Да, раньше на вокзалах к бачкам с водой привязывали кружки, теперь в сбербанках привязывают авторучки.
У меня пытливо-познающий взгляд, поэтому всем хочется меня учить; а поучив, видимо, хочется меня бить, потому что учению я не поддаюсь. Надо остановиться. Со мной бывало: плюну на допрос и затею спор. Не объяснять же ему, что прогрессом считаю не развитие техники,
