мы две слабые женщины. Если бы ты знал, как страшно, когда ты там летишь! Невольно начинаешь думать: что с ним? Из-за малейшей ошибки, из-за какой-нибудь случайности… Ну ладно, об этом потом. Я еще тебе намылю голову, гадкий, гадкий…
Медсестра в дверях укоризненно и смущенно улыбалась, склонив голову набок.
Наташа увидела ее и улыбнулась в ответ. Она была счастлива, поэтому ни на кого не могла сердиться.
Женщины поднялись.
— Ну, прощай, милый! — сказала Наташа.
— Прощай, дорогой! — повторила за ней Людмила Николаевна. — Поправляйся скорее. Если бы ты знал, как мы обе ждем тебя домой!..
Они направились к двери.
Это было как раз вовремя: из-за спины дежурной сестры уже виднелось хмурое лицо Сандомирского. Еще когда он шел по коридору, Владимир услышал знакомые шаги и в самом ритме их почувствовал гнев. Седые волосы и лихие генеральские усы еще больше оттеняли загар лица. Брови были грозно насуплены. Все это не предвещало ничего хорошего для молодого «мятежника».
При виде начальника Одинцов сделал попытку приподняться, готов был даже вскочить и вытянуть руки по швам.
— Лежи, лежи! — махнул рукой Сандомирский и поморщился. — Раз брякнулся на Землю — так лежи!
У него была отеческая манера говорить с молодыми подчиненными на «ты». Пилот посмотрел на него с удивлением. Этой манеры старик придерживался только в хорошем настроении. Выходит, не так уж он сердит, товарищ Сандомирский? Но Одинцов все-таки почел своим долгом обидеться на небрежные слова начальника.
— То есть как это «брякнулся», Николай Александрович?
— Очень просто. Свалился с Луны на Землю, и все.
— По всем правилам посадил ракету! — возразил Одинцов.
— Не знаю таких правил, чтобы садиться в Черное море. Посадку считаю вынужденной, значит, аварийной. Следовательно, пилот Владимир Одинцов упал на своем снаряде и оказался в госпитале. Ну, а теперь рассказывай. Как себя чувствуешь?
— Отлично!
— Ну и хорошо… А зачем сюда прилетел? Кто позволил?
— Николай Александрович! Вы же прекрасно знаете… Расчетами доказ…
— Ничего не доказано. Я их не утверждал! — Сандомирский резко махнул рукой.
— Но ведь расчеты-то существуют, Николай Александрович! Все вычисления показали, что можно использовать атмосферу для торможения. Использовать — и с полной безопасностью приземлиться. Надо было проверить на практике. Иначе нельзя, если мы хотим идти вперед.
— Разрешение на такой эксперимент было дано?
— Николай Александрович!..
— Не было. Так и запишем. А была такая посадка связана с риском для пилота? Была опасность потерять материальную часть?
— Вся наша работа связана с риском, Николай Александрович.
— Риск сведен к минимуму строгими правилами. А твоя попытка — риск непродуманный, необоснованный! Это вопиющее нарушение дисциплины! А еще лучший наш пилот!.. Ума не приложу. Выходит, что совершенно сознательно, невзирая на мой приказ, ты изменил маршрут и взял курс на Землю?
— Точно так!
— Зачем же ты это сделал?
— Не было другого выхода. Вы же никогда не дали бы согласия на такой опыт. А вопрос назрел. Решил пойти на риск.
— Какой же толк в твоей выходке? Что ты доказал? Посадил ракету на воду без серьезных повреждений? Допустим. Ну, а что дальше? Ведь ты же прекрасно знаешь: первая задача — высадка на Луне, а где там вода?
Одинцов опустил голову.
— Никакого смысла в твоей затее не было и нет, а дисциплина нарушена, и серьезно! И где? На внеземной станции! Анархия, произвол! Совершенно недопустимо!..
Одинцову нечего было возразить против этих справедливых упреков. Он сам знал, что дисциплина на внеземной станции была священной. Милейшее отклонение от нее могло повлечь за собой гибель людей и крушение всего дела. Он слушал горькие слова Сандомирского и не пытался возражать.
— И в какое положение ты меня поставил?! — бушевал Сандомирский. — Что мне теперь с тобой делать? Не могу же я прощать подобные вещи. Какой пример для других! Все развалится…
— Готов нести ответственность.
— И понесешь!.. Само собою понятно, что продолжать работу наверху тебе больше не придется…
На лице Владимира Одинцова изобразилось изумление.
— Да, да! Нельзя доверять космические корабли пилотам, которые позволяют самоуправство. Ракету перегонит на станцию Николаев. А ты, как выйдешь из госпиталя, отправишься в Одессу, на нашу земную станцию. Я поговорю с начальником. Подыщем для тебя дело на Земле. Потом видно будет.
— Отстраняете от полетов? — вздрогнув от обиды, произнес Одинцов.
— Безусловно! Как бы хорошо я к тебе ни относился, но тут, братец, иначе не могу поступить. Служба есть служба!
— Есть… — едва слышно произнес Владимир. Но жесткая, упрямая складка между бровями стала теперь еще виднее. — Есть, товарищ начальник! — повторил он сквозь зубы. — А все-таки я прав, и мой полет не пройдет бесполезно.
— Что ты хочешь этим сказать? — нахмурился Сандомирский. — Опять за старое?
— Моя правота доказана. Теперь всем ясно, что космический корабль можно посадить на поверхность планеты, не затрачивая на это ни грамма горючего. Если, конечно, есть атмосфера. Для полета на Луну мой опыт действительно не имеет значения, а вот для другого…
— Для чего же именно, позволь тебя спросить? — распушил усы Сандомирский.
— Я уже сказал: для дальнейших путей астронавтики. Стараясь во что бы то ни стало высадиться на Луне, мы только зря теряем время. Надо идти другой дорогой! Теперь всем ясно, что прежде всего надо лететь на Венеру. Если там есть вода, посадку можно сделать. А вода должна быть.
Сандомирский тяжело перевел дух:
— Надо лететь на Венеру или не надо — решат без тебя! Ты совершил серьезный проступок и летать вообще больше не будешь. Никуда!.. По выходе из госпиталя явишься к начальнику Одесской станции. Вот всё.
Владимир сделал протестующий жест, хотел что-то сказать, но, безнадежно махнув рукой, закрыл глаза и откинулся на подушку. Сандомирский молча вышел из палаты.
Глава IV,
в которой говорится о невзрачных камнях, порождающих замечательные идеи
Море утихло. Волны лениво набегали на берег, и снова на безоблачном небе сияло солнце. Набережную Ялты заполнила веселая и пестрая толпа отдыхающих.
Выйдя из госпиталя, Наташа Артемьева рассталась с Людмилой Николаевной и направилась в порт. Ей захотелось побывать на своем любимом месте. В конце мола, ниже маяка, была
