Как ни удивительно, дон Петрини прибыл в гостиницу раньше всех. Интересно, с легким ли сердцем он покинул Елену? Сицилиец пронесся по холлу как ураган, не заметив посетительницы, которая, впрочем, тоже не обратила на него внимания, вероятно, приняв за обслуживающий персонал. При его появлении рыжая вначале взглянула на меня, но я в этот момент любовно рассматривал носки своих сандалий, и мучивший ее вопрос застрял на полуслове. Спустя какое-то мгновение появилась Елена. Одна. Весело вошла в холл и застыла на месте как вкопанная. Почти так же, в свою очередь, отреагировала на ее появление и рыжеволосая красавица. Однако обе довольно быстро пришли в себя и двинулись друг другу навстречу. Золотые волосы остановились в метре от бронзовых. Ни одна из девушек не протянула руки, что показалось мне признаком особо изысканных, аристократических манер. Рыжая оказалась смелее, первой вступив в разговор:
— Ты с папашей или с Раду? Или с обоими?..
— Да! — высокомерно ответила Елена.
— Ясно! — многозначительно произнесла рыжеволосая.
— А ты? — спросила фея, чуть заметно подняв брови.
— Жду господина Винченцо Петрини…
— Ясно-о-о! — в свою очередь также многозначительно произнесла Елена и гордой, упругой походкой пошла вверх по лестнице.
Вся эта сцена, признаюсь, привела меня в недоумение. Чтобы не слишком ломать себе голову, я сообщил рыженькой, что господин Винченцо Петрини вернулся и находится в своем номере на втором этаже, после чего быстро сделал налево кругом, чтобы не видеть лишний раз физиономию девицы.
Я обедал один за столиком, отгороженным от глаз окружающих кадкой с экзотическим растением. Остатки моего любопытства улетучились, и наблюдал я за происходящим лишь постольку, поскольку выгодная позиция столика располагала к этому. Господин Марино занял свое уединенное место. Ему без заказа немедленно принесли спагетти. Елены с папашей не было, вероятно, им доставили обед в номера. Архитектор Дориан и учительница сидели за столом как два незнакомых человека, даже хуже того, как люди, не желающие больше друг друга знать. За все время они не обменялись ни взглядом, ни словом, будто бы между ними выросла ледяная стена отчуждения.
Примерно через час в ресторан спустился дон Петрини со своей бамбиной. Они уселись в столь уединенный угол, что им, честное слово, мог позавидовать господин Марино. Почему же, в самом деле, все прятались?.. Да и сам я, в конце концов, тоже немного таился… И чтобы скрыться от посторонних глаз, пошел в свой номер. Через пару часов я проснулся с ясной головой, полный бодрости и позабыв про зловредных чертей в ноге.
К вечеру, как обычно, все собрались в гостиной. Раду, однако, держался в стороне от других. Он был мрачен и нервозен. Остальные обступили Сильвию Костин. Я тоже, правда без особого желания, присоединился к ним и довольно долго пробыл в их компании, не проронив ни слова. Однако никто не обратил внимания на мое нарочитое молчание. Почему мне хотелось изображать из себя мученика?
Идиотский вечер! Скучный, противный… Бр-р-р! Я, как дурак, торчал перед учительницей, даже не осмеливаясь взглянуть на нее, а остальные соревновались в комплиментах и лести в адрес нашей королевы. Все сразу же стали шибко умными, даже Эмиль, который сыпал французскими изречениями, как родными. И у меня чесался язык, а в голове теснились эпитеты один другого ярче… Но я молчал как болван и слушал тех, кто не хотел упустить свой шанс. Еще один штурм, и крепость — как кто-то охарактеризовал учительницу — уже не казалась мне столь неприступной.
Королева с явным удовольствием выслушивала все, даже явную чушь, в коей не ощущалось недостатка в ходе беседы, часто вставляла осторожные реплики, а если рассказывала что-то сама, то утонченность ее выражений и логика мышления вызывали самое неподдельное восхищение. К тому же она была красавицей, источала силу и молодость… Я терзался предположениями. Кто же будет счастливцем? И будет ли счастливец вообще?
Я вспомнил об архитекторе Дориане. Поискал его рассеяным взглядом и обнаружил в баре гостиницы возле адвоката Жильберта Паскала. Оба они казались какими-то сплющенными, скрюченными, будто вываливающимися из одежды. А поскольку Раду по-прежнему сидел один, Елена, очевидно, была заточена в комнате. Около восьми вечера в холле появился господин Винченцо Петрини. Однако не со стороны внутренней лестницы, а с улицы.
— Вероятно, он спровадил домой рыжую барышню, — прошептал мне Пауль на ухо.
Как часто бывает в разгар беседы, вдруг наступила напряженная тишина. Пауль спас положение, громогласно заявив:
— Хорошо, что вспомнил! В воскресенье всех приглашаю на открытие летнего сезона в муниципальном театре. Никакие отговорки не принимаются. Только клятвы. Итак, поклянитесь!
Он заставил нас вытянуть руки, соединил их, пробормотал какое-то заклинание и произнес имя каждого. Подробности этой процедуры я не запомнил, так как неожиданно обнаружил, что рука королевы лежала поверх моей. Удивляюсь, как она не обожгла ладонь, такой жар исходил от моей руки. Учительница не спеша высвободила руку и, ни к кому ни обращаясь, проговорила:
— Дождь прекратился… Думаю, стоит немного прогуляться… Воздух, должно быть, изумительный…
Я выпрыгнул из кресла, чтобы сопровождать ее. Но самым проворным оказался Дан, и мы, как истинные друзья, вдруг вспомнили, что нам следует возобновить прерванный некогда весьма важный разговор. Лишь Эмиль попытался вскочить вслед за ним, словно запоздало сработавшая пружина. Рука Пауля вернула его на место. Лишь я был свидетелем этого жеста. Точно так же лишь я один заметил взгляд и передернутую гневом физиономию архитектора Дориана в тот момент, когда учительница с Даном выходили из отеля.
Через какое-то время к нам присоединился и дон Петрини. Жизнерадостный, обаятельный, немного загадочный. Вероятно, он ожидал с нашей стороны поздравлений или намеков, которые и выслушал из уст Эмиля. Сицилиец стал настойчиво от всего отказываться, но это только подкрепило подозрения. Рассказывали анекдоты, которые показались мне пресными, идиотскими и допотопными. Однако я ржал вместе со всеми как жеребец, чтобы не испортить им настроение, хотя анекдоты не завладели и десятой частью моего внимания. Быть может, поэтому я и заметил, как между деревянных решеток главной лестницы на мгновение появилась голова Елены и как Раду стал вслед за этим хитро маневрировать. Бесшумно, прикрываясь креслами, растениями и колоннами, в несколько хорошо рассчитанных движений обогнул холл, чтобы незаметно добраться до начала лестницы. Затем стал тихо подниматься по ступеням, но как раз в тот момент, когда он почти исчез из поля зрения, за ним молнией бросился папаша с ватными волосами. Быстрой тенью я последовал за ними и смог услышать сдавленный голос адвоката:
— Осел! Бездельник! Я тебе раз и навсегда запрещаю!.. Если я тебя еще раз поймаю…
И испуганный, почти жалобный голос Раду:
— Пожалуйста, простите меня…
В ответ раздался звук достигшей цели пощечины.
— Этого я вам не прощу! — Шепот Раду был грозен.
— Я тоже не прощу… и очень скоро ты это увидишь!
Я возвратился в холл. Через несколько минут вернулся и Раду с неизменным ангельским ликом, правда, одна щека у него была пунцовее, чем другая. Он выглядел безучастным, таким он и был на самом деле, лишь в глазах его тлели нехорошие огоньки.
— Я бы чего-нибудь выпил… — неожиданно сказал он.
Дон Петрини немедленно вскочил:
— Коньяк! Бутылку «Наполеона»! Я угощаю всех. У меня идея! Поднимемся в номер, разыграем под «Наполеон» дружескую партию в покер. D'accordo [7]?
Наиболее охотно на это предложение откликнулся Эмиль, но дон Петрини моментально охладил его пыл. Сказал, что по части выпивки, блюдет святой принцип. Пьет только с теми, с кем пил и в прошлый раз. А что касается покера, то он являлся одним из тех, кто разрабатывал и принимал закон об обезглавливании карточных шулеров. Мне он подмигнул: шутка, меня он не знал, но в любом случае коньяка мне не хотелось. Ничего не хотелось.
Дан вернулся один, несколько смущенный. Петрини захватил и его. Вчетвером они поднялись наверх. Вернее, Дана поволокли силком, он чувствовал себя не в своей тарелке. Как будто бы я чувствовал себя иначе. А Эмиль? У каждого произошло что-то неприятное. Адвокатик плакался без умолку. Все время повторял, что каждый настоящий картежник, каждый благородный картежник, выиграв, дает возможность реванша проигравшим. Мне не нравится ни покер, ни Эмиль, но тут, признаться, он был прав. Я не понимал дона Петрини. Почему он исключил Эмиля из игры и не признал за ним святого права отыграться? Я пообещал Эмилю, что назавтра поговорю с доном Петрини.
— К черту! — еще больше разозлился Эмиль. — Завтра этот макаронник неизвестно куда уедет, может быть, за своей бамбиной, так что…
