Читаем без скачивания «Белая чайка» или «Красный скорпион» - Константин Кирицэ

— Елена! Е-ле-е-е-на-а-а!

Так и есть, я не ошибся! Ее звали Еленой!.. И на этот раз Елена, как школьница, подчинилась, быстро вернулась на берег, но к зонту беловолосого папаши не пошла, задержалась у моего куста, присела рядом, улыбнулась (а я почувствовал приятное томление) и легонько провела пальцами по опухшей ноге.

— Очень хотелось бы, чтобы ты побыстрее встал на ноги, — шепнула она. — Обещай, что скоро поправишься!

Все это она сопроводила загадочной улыбкой и несколько раз зажмурила глаза, ей-богу, как бы заранее предвкушая, что я исполню одно из ее самых заветных желаний. Кажется, в этот момент я стал молить всевышнего сохранить мне жизнь, хотя и не чувствовал явной опасности. Меня бросило в жар. Несомненно, в этой девушке было что-то непостижимое, что-то противоречившее внешности феи… Набравшись храбрости, я протянул ей руку, как бы говоря: «Помоги мне, пожалуйста, подняться». На самом деле просто хотелось ощутить ее прикосновение, немного задержать ее возле себя. Уцепившись за протянутую руку, я был поднят на ноги с такой силой, какую никогда не заподозрил бы в столь грациозном и хрупком теле…

Подошел Пауль, осмотрел мою посиневшую ногу и приступил к настоящему массажу, называя все косточки, сухожилия и мышцы, пострадавшие в результате вывиха. Вероятно, его захватили воспоминания о временах несостоявшейся врачебной карьеры. Массаж был долгим, искусным, и я чувствовал, что для меня это настоящее благо. Затем появился Дан с мотоциклом Пауля, и через четыре минуты мы прибыли в отель. Прямо в комнату № 13.

Пауль предписал мне абсолютный покой, холодные компрессы, приказал держать ногу в горизонтальном положении, другими словами, обрек на полную неподвижность. А может быть, он нарочно это сделал… Я вспомнил улыбку Елены, особенно ее прищуренные глаза, такие честные, но и не совсем невинные.

К вечеру я уже спустился вниз. Боли не чувствовалось, а может, нога просто онемела. Все сидели в гостиной, тот же состав, что утром: в Теплой бухте, даже господин Марино, занимавший по своему обыкновению кресло в темном углу. Ребята из пансионата срачу же подскочили ко мне с советами. Елена, увидев меня, слегка кивнула, но не бросила торчавшего перед ней Эмиля. Я отогнал назойливых советчиков и направился к скрытому за пальмами столику, где пребывала в одиночестве Сильвия Костин. Архитектор Дориан вел очень оживленную беседу с адвокатом Жильбертом Паскалом. Думаю, он не заметил моего прихода, но в любом случае мне на него было начихать, Королева восприняла мое появление весьма благосклонно, одарила улыбкой и указала на кресло напротив. Облаченная в прозрачное и трепещущее, словно небесный покров, одеяние, она была волнующе элегантна, а послеобеденный сон омолодил ее еще на несколько лет. Она выглядела девочкой подростком, ей-богу, говорю это вовсе не в отместку Елене Неверной, которую обступали уже слишком многие.

Не помню, о чем мы говорили с учительницей. Вероятно, о чем-то банальном, но меня не покидало чувство, что это был разговор льда и пламени. Жесты, взгляды, улыбки были многозначительны, многообещающи… Я напряженно всматривался ей в глаза, она томно раскинула руки на подлокотниках кресла, и казалось, что это крылья, которые тебя вот-вот укроют.

В это мгновенье имя мне было — Вулкан, спроси кто-нибудь, как меня звали по-настоящему, я бы не вспомнил. И вдруг рядом возникла… Елена!

— Ты играешь в бридж? — спросила она, все так же загадочно прикрывая глаза.

Она являла собой призыв, надежду, очарованье. Я кивнул утвердительно и поднялся с кресла, найдя в себе силы извиниться и беспомощно пожать плечами, будто я заранее ангажирован на игру. Однако Елена вопреки моим ожиданиям и желаниям пригласила меня вовсе не на прогулку и не на беседу, а действительно подвела к столику для бриджа, за которым находились еще три человека — архитектор Дориан, адвокат Жильберт Паскал и Эмиль Санду. Я был четвертым. Кто же это подстроил?.. Пока я соображал, Елена исчезла вместе с ребятами из пансионата.

Я так расклеился, что сыграл первые робберы как болван. Самоубийственно торгуясь, следуя слепому вдохновению, заводившему в тупики, я вынужден был часто пасовать. Наконец я услышал от лошадиного короля:

— Вы проигрываете четыреста лей, господин Энеску.

Вот как, оказывается, мы играли на деньги! Но в чувство привело меня вовсе не это. За спиной я вдруг уловил легкий, вкрадчивый запах духов, приводивший ноздри в трепет. В себя я окончательно пришел от стыда. Моим партнером был отец Елены, и я наконец вспомнил, что довольно неплохо котируюсь среди столичных игроков в бридж, хотя и проник в их круг всего два года назад. Я стал играть хладнокровно, умело, жестко. Поскольку мне все время не везло и шла плохая карта, я должен был идти на жертвы и просчитывать каждую взятку во всех возможных вариантах. Только так мне удавалось выбить превосходные карты противников.

— Великолепно! — услышал я чей-то голос совсем рядом.

Это был господин Марино, который, как я узнал впоследствии, следил за моей игрой около часа. Рядом с ним, твердая и безжалостная и, может быть, именно поэтому еще более соблазнительная, стояла Сильвия Костин. Сурово склонив голову, я молча молил о прощении, давал зарок верности и повиновения. Думаю, что в тот миг я был способен на бесповоротный шаг. В ответ она слегка нахмурила брови. Что ж, какой-никакой, а успех. Значит, можно доигрывать партию до конца.

По части бриджа Эмиль — настоящий лопух. Если бы он был в состоянии давать мне во время торгов хотя бы самую общую ориентировку, я бы раздел его противников, потому что более везучего человека, чем он, я в жизни не встречал. Господи, какая карта ему шла…

В итоге я выиграл кое-какую сумму и подумал, что мог бы предложить взаймы ребятам из пансионата. Однако радость успеха была омрачена замечанием, произнесенным шепотом за моей спиной:

— Низость!

Я успел увидеть лицо господина Марино, искаженное выражением, которое и теперь меня приводит в трепет, — маска нескрываемого, глубокого, вечного презрения. К кому это относилось? Я оглядел всех сидевших за столом. Эмиль не спеша пересчитывал деньги с видом победителя, не давшего противникам посрамить себя. Адвокат Жильберт Паскал, напротив, пребывал в крайне нервном состоянии, его взгляд лучом прожектора блуждал по гостиной, и я понимал или, вернее, интуитивно чувствовал причину его волнения. Архитектор Андрей Дориан казался оскорбленным в лучших чувствах, бормоча себе под нос, он что-то оспаривал, тряс головой и сжимал кулаки. Узкий рот, конструктивно связывающий оба уха в единое целое, казался шрамом на лице. Я уже встречал в жизни подобных игроков, которые никак не могут примириться с проигрышем. Для таких проигрыш означает бесчестие, ибо дает повод усомниться в их непревзойденном уме и личных достоинствах. Я был уверен, что он сразу же пожелает отыграться, о чем нам незамедлительно было заявлено. К счастью, еще до этого я извинился и встал из-за стола; предлог, слава богу, был — нога.

Появившийся тем временем за нашим столом дон Петрини вызвался быть четвертым. Неожиданно отказался продолжать игру и Эмиль, причем сделал это очень ловко, предложив сыграть в нечто более захватывающее — в очко. Адвокат и архитектор опешили от такого предложения и некоторое время недоуменно переглядывались, но дон Петрини пришел в такой восторг, что соблазнились и они. Разыграть партию в очко решили в номере у сицилийца. Но до того как игроки покинули гостиную, произошли некоторые события.

Адвокат Жильберт Паскал неожиданно суровым жестом изгнал Елену из компании молодых мужчин. Дева послушно повиновалась… но, наверное, лишь я заметил сигнал, который она взглядом подала Раду.

Я остался сидеть у стола, за которым играли в бридж. Атмосфера была уже не той. Тишина казалась тяжелой, давящей. Каждый будто хотел отгородиться от остальных. И не только господин Марино, который в своем темном углу напоминал статую, но и Раду, который остекленевшим взором наблюдал за внутренней лестницей, и Пауль Соран, который, прислонившись к колонне посреди гостиной, с потерянным видом мурлыкал навязчивую сентиментальную испанскую мелодию. Дан застыл перед учительницей, глядя на нее свирепым, враждебным взглядом. Казалось, он сейчас закричит или набросится на нее. Но та продолжала неподвижно сидеть в кресле, закрыв глаза и бессильно опустив руки. Это не помешало мне угадать в ней огромное напряжение. .

Я был уверен, что Дан долго не выдержит, и он действительно покинул гостиную, не сказав никому ни слова. Спустя некоторое время его место занял господин Марино. Вскоре Пауль оторвался от своей колонны, махнул на прощанье рукой, молча поклонился учительнице, не обращая внимания, заметила она это или нет, после чего направился к выходу, преследуемый взглядом Марино, на физиономии которого застыла маска презрения. Я тоже поднялся из-за стола, намереваясь подойти к Раду, но что-то, сам не знаю что, меня удержало… Уже не помню, как долго я простоял у окна, уставившись на призрачный дождь. Я ничего не видел, ничего не слышал, я был поглощен своими мыслями. Путаными, нехорошими мыслями. Будто предчувствовал, что произойдет что-то, что нарушит веселую жизнь. Глупые, бессмысленные предчувствия… Когда я оторвался от окна, то увидел, что гостиная опустела. Остался лишь господин Марино, неподвижной тенью продолжавший сидеть в своем темном углу.