Читаем без скачивания Парадокс Вазалиса - Рафаэль Кардетти

— Что там, в этой книге? Вам не кажется, что настало время мне это сказать?

Штерн поставил чашку на поднос и пристально взглянул на молодую женщину. Заговорщический блеск в его глазах, оживлявший до сих пор лицо, померк, уступив место двусмысленному выражению, которое Валентине так и не удалось интерпретировать в точности. На какое-то мгновение ей показалось, что он ее оценивает, пытаясь понять, достойна ли она того, чтобы войти в круг посвященных.

Наконец он решился выложить информацию, за которой она и пришла.

— Имя «Вазалис» вам говорит что-нибудь?

Чашка из севрского фарфора выскользнула из ее рук и с грохотом разлетелась на мелкие осколки.

С трудом осознавая нанесенный ущерб, Валентина неотрывно вглядывалась в высохшее лицо собеседника, не в силах выбросить из головы услышанное имя. Все, что находилось вокруг нее — сад, роскошное бюро времен Людовика XV и даже картина Ван Гога, — внезапно исчезло.

Упрямо вскинув подбородок — ни дать ни взять уверенная в своей правоте школьница, — она кивнула.

— Вазалис — всего лишь миф. Он никогда не существовал в действительности.

Штерн выдержал взгляд Валентины, даже не моргнув. Возражение ничуть не уменьшило исходящей от него уверенности.

Он покачал головой.

— Вы ошибаетесь, моя дорогая. Этот человек — никакая не выдумка, и данный Кодекс является единственным материальным свидетельством его существования. Вам предстоит оживить Вазалиса. Волнующая перспектива, не так ли?

5

Элиас Штерн, должно быть, сошел с ума. Таков был единственный возможный вывод, приемлемый с рациональной точки зрения.

Как и миллионы других пожилых людей, он заблудился в мире, наполненном воспоминаниями и неудовлетворенными фантазиями. Разница между ним и прочими жертвами болезни Альцгеймера состояла в том, что он платил своим служащим достаточно для того, чтобы те относились к его причудам с благосклонностью.

Впрочем, может, охранники и секретарши действительно являлись обожающими культуризм медбратьями и сиделками, набранными на работу в соответствии с крайне строгими физическими критериями? В таком случае высокие стены частного особняка с улицы Сен-Пер могли служить не совсем той цели, ради которой возводились.

Возможно, они возводились вовсе не для недопущения возможных вторжений, а во избежание утечки информации касательно слабеющей психики Штерна. Эта гипотеза выглядела соблазнительной. Она позволяла объяснить ту свинцовую завесу, которой было покрыто его внезапное исчезновение.

Такие мысли крутились в голове Валентины, пока она следовала за стройной и гибкой Норой по лабиринтам коридоров огромного дома.

По окончании разговора Штерн отослал ее, сославшись на жуткую усталость, вскоре после того, как вошедшая с веником в руке Нора собрала осколки севрского фарфора.

В действительности, если кому и нужно было оправиться от потрясения, то это Валентине.

Вряд ли, находясь в здравом уме, торговец предложил бы ей пятнадцать тысяч евро за два месяца эксклюзивной работы на его фонд. Валентину подобная сумма просто-таки ошеломила. Пятнадцать тысяч евро… Половина того, что она зарабатывала в Лувре за год.

В обмен на это царское вознаграждение Штерн выдвинул лишь одно требование: она должна забыть на время о своей мастерской, посвятив весь рабочий день рукописи и всему, что к ней относится. Он предоставил в ее полное распоряжение одну из комнат резиденции, снабдил всем необходимым для работы материалом и заявил о готовности оплатить все — без ограничений — расходы, которые она сочтет необходимыми для реставрации и расшифровки Кодекса.

Короче говоря, он вызвался выложить кучу денег за то, чтобы она в идеальных условиях занялась тем, над чем ежедневно корпела за сущие гроши.

Столь чудесное предложение не могло не сопровождаться определенным количеством проблем. Первая из них проистекала из самой рукописи, или скорее ее содержания. Штерн был далеко не первым, кто желал раздобыть доказательство существования Вазалиса, и, насколько знала Валентина, ни одному из его предшественников удача так и не улыбнулась.

Из всех этих тщетных изысканий следовал лишь один вывод: персонаж по имени Вазалис является интеллектуальным продуктом, чистой выдумкой, родившейся в воображении некоей группы ученых. Чем-то вроде Лохнесского чудовища, служащего своеобразным допингом для медиевистов. По этой причине, а также потому, что она уже лет тридцать не верила в басни, Валентина и в мыслях не допускала того, что Кодекс действительно может содержать подлинный текст Вазалиса.

Но гораздо больше ее тревожило другое: несмотря на все попытки раздобыть хоть какую-то информацию она по-прежнему пребывала в полном неведении относительно загадочной структуры, на которую ей предстояло работать. Со слов самого торговца она знала лишь то, что официально эта структура зовется «Фондом Штерна по распространению произведений искусства».

Это обезличенное название не говорило ей ничего. Примерно так называлась половина организаций, связанных с искусством, во всем мире. В текущей беседе Штерн говорил просто о «Фонде» — именно так, с большой буквы (в устной речи она передавалась короткой паузой, словно старик собирался прочитать некое магическое заклинание или раскрыть какую-нибудь чудесную тайну). С тем же успехом он мог бы назвать его «Вещью» или «Штуковиной» — столь неопределенной казалась реальность, скрывающаяся за этой организацией.

Когда Валентина попросила уточнить, какие именно цели преследует Фонд, какими средствами располагает, кто входит в состав его правления, то натолкнулась на упрямое молчание. Штерн отказался сообщить что-либо еще, сославшись на то, что это не имеет ничего общего с порученным ей заданием. Если работа оплачена — и оплачена хорошо, — какое ей может быть дело до социальных мотивов нанимателя?

Подобная же неясность царила и в том, что касалось персонала Фонда. Как поняла Валентина, Нора выполняла в нем неопределенную роль, что-то между личной секретаршей и помощницей на все случаи жизни. Проходя мимо информационного зала, Нора представила ей сидевших за компьютерами девушек как Виржини и Изабель. Последние едва соизволили оторвать глаза от экранов, замаскировав вежливыми улыбками полное отсутствие интереса к Валентине. Нора воспользовалась этим для того, чтобы завершить представление: культуриста-водителя звали Франк, а несловоохотливого телохранителя — Эрик. Заурядные имена, по желанию взаимозаменяемые, и никаких фамилий.

Дискомфорт Валентины достиг нового пика интенсивности. Все в этом особняке звучало фальшиво. Ей казалось, что она перемещается среди декораций театра, заполненного молчаливыми силуэтами с невыразительными лицами.

Нора была тому идеальной иллюстрацией. Черты ее никогда не выдавали каких-то особых чувств, и выражалась она всегда монотонным голосом, вне зависимости от того, о чем говорила. К Валентине она обращалась шепотом, словно боялась разрушить гармонию этого искусственного мира мало-мальски подчеркнутой интонацией. Даже каблуки ее туфель-лодочек, казалось, скользили бесшумно по паркетному полу.

Больше всего Валентине не нравилось, что она не знает, во что ввязывается. И не будь ее финансовое положение столь шатким, она бы никогда не согласилась работать в таких условиях. Но предложенные Штерном пятнадцать тысяч евро представлялись неожиданным подарком судьбы, поэтому она отбросила настороженность и тотчас же подписала врученный ей договор, в том числе и статью о конфиденциальности, по условиям которой, в случае разглашения задания или содержания Кодекса, ей грозило судебное преследование и возмещение соответствующих убытков.

В любом случае, даже если ей и удастся восстановить Кодекс, вероятнее всего, ничего интересного в нем не обнаружится, а следовательно, и рассказывать будет нечего. Этот неотразимый аргумент окончательно ее успокоил.

Сердцем особняка была мраморная лестница, украшенная перилами из кованого железа в форме сложных волют. «Прекрасная работа, — подумала Валентина, — выполненная еще в то время, когда люди считали, что если уж создавать вещь, то на века. Как же изменился с тех пор мир!»

Она вдруг отчетливо представила, как по этим величественным ступеням поднимаются, с бокалом шампанского в руке, вереницы женщин в вечерних платьях и мужчин во фраках.

Она быстренько прикинула: три этажа, с десяток дверей на каждом, — можно без проблем разместить сотни две гостей, оркестр и целую армию слуг. Столь великолепное обрамление плохо вязалось с тишиной и запустением.

Только тут Валентина поняла, как заблуждалась, сравнивая этот дом с театральными декорациями. Даже выполненные из папье-маше, последние казались бы более живыми, нежели этот склеп из мрамора и кованого железа.