Читаем без скачивания Парадокс Вазалиса - Рафаэль Кардетти

Валентина так и не успела вдоволь насладиться мягкими наклонными сиденьями и множеством прочих опций роскошного авто. Несмотря на размеры «мерседес» двигался в потоке машин легко и уверенно. Водитель за несколько секунд преодолел то расстояние, что отделяло их от Елисейских Полей, миновал сиявший свежеотреставрированными витражами Гран-Пале, после чего пересек Сену по мосту Александра III и повернул в направлении Латинского квартала.

Не прошло и десяти минут, как лимузин въехал во двор семейного особняка Штернов, располагавшегося по адресу: улица Сен-Пер, дом 12, на границе седьмого административного округа, и остановился у подножия монументальной лестницы, которая вела к главному строению комплекса.

Построенный в начале девятнадцатого века дом был окружен кирпичной стеной, достаточно высокой, чтобы защитить его обитателей от назойливых взглядов. При закрытых воротах с улицы можно было разглядеть лишь сероватый шифер крыш и на заднем плане макушки росших в саду деревьев. Было не сложно догадаться, почему почти ста годами ранее Габриэль Штерн сделал его своей резиденцией: все в этом суровом здании, не обладавшем ни особым стилем, ни шармом, дышало ревностно хранимой тайной.

Вопрос заключался лишь в том, с какой именно целью возводилась эта крепость — для защиты сокровищ, накопленных тремя поколениями ценителей искусства, или же, напротив, ради возбуждения любопытства прохожих.

В конце концов, Штерны были торговцами. Загадка поддерживала миф, который, в свою очередь, способствовал продвижению торговли. Они стали богатыми потому, что умели отличить шедевр от обычной мазни, но в то же время и потому, что были наделены, все трое, врожденным чувством того, что тогда еще не называлось маркетингом. Их особняк был таким же двигателем торговли, как и интуиция Габриэля, неустрашимость Жакоба или острый глаз Элиаса.

Автоматические ворота закрылись без малейшего шума, разве что запор при срабатывании едва слышно клацнул. Пока Валентина пыталась выбраться из «мерседеса», водитель завладел ее сумочкой.

— Получите назад при выходе, — произнес он не подразумевавшим никаких возражений тоном.

С таким великаном Валентина не управилась бы, даже если бы пустила в ход ногти, зубы и находившиеся в неудобном положении колени, поэтому настаивать она не стала.

Штерн ждал ее на верхней лестничной площадке, столь же безупречно одетый, как и накануне, с той лишь разницей, что на сей раз на нем был сероватый костюм, более гармонировавший с оттенком кожи. Накануне Валентина даже не заметила, как сильно та походила на пергамент, который показывал ей Штерн. При естественном свете сходство поражало.

Торговец опирался на руку мужчины, комплекцией нисколько не отличавшегося от водителя. Почти двухметрового роста охранник был в слишком узком для рельефных — результат долгих часов, проведенных в тренажерном зале, — бицепсов пиджаке. Сохраняя каменное выражение лица, он внимательным взглядом прошелся по фигуре Валентины, словно под ее выпуклостями могло скрываться оружие. Убедившись, что молодая женщина не представляет никакой угрозы, телохранитель потерял к ней всяческий интерес.

Валентина вдруг ощутила некое странное чувство, смесь любопытства с клаустрофобией. Приглашенная человеком, которого все полагали мертвым, она находилась в месте, которое никто — или почти никто — не посещал уже многие годы. От одной лишь мысли об этом кружилась голова.

В своей попытке убедить ее поработать с ним Штерн сумел задеть самые чувствительные струны ее души. Чем больше она думала о сложившейся ситуации, тем вернее приходила к весьма неутешительному для себя заключению: Штерн просто-напросто навязал ей свою волю. Старомодные манеры и безобидный вид оказались лишь ширмой — старик был человеком волевым и решительным. Поднимаясь по лестнице, Валентина почти пожалела, что приняла его предложение.

Несмотря на охватившее ее чувство беспокойства она пожала протянутую руку с определенным волнением — все-таки эти скрюченные пальцы касались лучших шедевров мировой живописи. Чтобы составить собственное мнение о качестве того или иного произведения, Штерну обязательно нужно было установить с картиной физический контакт. Кем она написана — Пьеро делла Франческа, Фрэнсисом Бэконом или каким-то другим мастером, — ему было не столь важно. Штерн имел обыкновение оценивать талант на ощупь.

Старик задержал ладонь Валентины в своей чуть дольше положенного, словно догадавшись о том, что творится в ее душе, хотел дать ей возможность сполна насладиться этим ощущением, а затем, отпустив плечо охранника, взял молодую женщину под руку и повел к входной двери. Телохранитель остался стоять на лестнице. Поправив полы пиджака, он скрестил руки за спиной и принялся внимательно осматривать двор.

— Добро пожаловать, — проговорил старик, едва они вошли в дом. — Я рад, что вы согласились приехать.

— Вам спасибо — за то, что позвали. Для меня это большая честь. В то же время должна признать: я здесь еще и потому, что ваше приглашение меня немного заинтриговало.

— Предлагаю вам оставить это небольшое состязание в учтивости, Валентина. Если вы не против, давайте сразу же перейдем к вещам серьезным. Не будем терять время даром. Пойдемте со мной.

Штерн провел Валентину в длинный коридор. Окрашенным в матово-белый цвет стенам придавали живости заключенные в рамки фотографии, на которых члены семейства Штернов были запечатлены в компании некоторых из их знаменитых гостей. Так, Валентина узнала Габриэля, деда Элиаса, — на снимке тот стоял между Ренуаром и Эдгаром Дега, чья долгая дружба не была еще разбита нелепой размолвкой. На заднем плане виднелись несколько образцов их продукции. Из десятка попавших в кадр картин две сейчас хранились в музее Орсэ, еще одна — в нью-йоркском «Метрополитене». Эти потенциальные сотни миллионов долларов стояли у стены, лежали на полу посреди груды картонных коробок и пустых рам.

На другом снимке улыбающийся во весь рот Жакоб позировал с Марлен Дитрих, в то время как Эрих фон Штрогейм, с неизменным мундштуком в зубах, с рассеянным видом взирал на них со стороны. На следующей фотографии уже сам Элиас, едва вышедший из юношеского возраста, стоял рука об руку со смеющимся Пикассо перед кубистским портретом (таким, по всей видимости, испанец видел в те годы Штерна), который оказался впоследствии в московском Пушкинском музее.

Не останавливаясь, Штерн и Валентина проследовали мимо комнаты, в которой несколько женщин склонились к экранам компьютеров — они были так сосредоточены на своей работе, что ни одна из них на проходящих даже не взглянула, — до массивной двери, вставленной в непроницаемую плексигласовую плиту. Столь современная установка являла собой резкий контраст со старинными бра и лепнинами особняка.

Набрав нужный код на расположенном сбоку от двери, на стене, электронном замке, Штерн приложил к считывающему устройству большой палец правой руки. Световой сигнал сменил цвет с красного на зеленый, замок щелкнул и дверь бесшумно отъехала за переборку.

— Мое убежище… — произнес Штерн заговорщическим тоном. — Святая святых, как говорят об этой комнате мои служащие. Они полагают, что, когда я в ней уединяюсь, здесь происходит нечто необычное. В действительности же по большей части я прихожу сюда лишь для того, чтобы погрузиться в мечты, но, прошу вас, не говорите им этого, не то я окончательно утрачу их доверие.

В центре комнаты высился восхитительный инкрустированный письменный стол. На нем, между толстой монографией Джакометти и двумя ручками «монблан», лежал тот самый палисандровый футляр, который Валентина уже видела накануне. Она ожидала обнаружить кучу бесценных полотен, но все стены были голыми, за исключением расположенной прямо напротив бюро перегородки, на которой висели столь интриговавшие Марка «Ирисы». Эта версия знаменитой композиции Ван Гога была совершенно ошеломляющей. Даже укрытые защитным стеклом, сиреневые цветы отсвечивали почти гипнотическим блеском.

Валентина затаила дыхание и добрых полминуты простояла, глядя на этот шедевр. Теперь она понимала, почему Штерн так и не смог расстаться с ним ни за какие деньги.

Привычный к тому ошеломляющему эффекту, который производил его Ван Гог на посетителей, Штерн дождался, пока Валентина придет в себя, а затем указал на стоявшие в углу комнаты, напротив огромных окон, из которых открывался чудесный вид на сад, кресла.

Издав несколько натянутый вздох облегчения, он опустился на кожаное сиденье и жестом предложил Валентине последовать его примеру.

— Не обижайтесь на все эти меры предосторожности, — извинился он. — Они, вне всякого сомнения, чрезмерны, но необходимы. Что делать, здесь много ценностей, и мы вынуждены были установить эту систему безопасности в надежде на то, что она будет отпугивать потенциальных грабителей… Во времена моего деда вы могли спокойно прогуливаться по улице с картиной мастера под мышкой, сейчас же пожелайте только сфотографироваться с каким-либо шедевром — и вокруг вас тотчас же соберутся все воришки страны.