— Какие вам тут знахари? — в досаде воскликнуло Чудовище. — Лес тут, понятно?
— Помоги-и-и… — простонала женщина. — Не мне — ребенку. Мне уже поздно…
— Что с тобой? Можешь глаза открыть?
— Не могу… Я ослепла… Это от слез… Слишком много слез…
— Гром тебя разрази! — рассердилось Чудовище. — Как я вам помогу? Чем???
— Переночевать… — прошептала женщина и замолкла, обмякнув всем телом.
Чудовище отстранило ребенка и приложило ухо к груди женщины. Сердце билось, хоть и слабо. Она была еще жива.
— Ты кто? — обратилось Чудовище к девочке.
— Я — Дарёнка. Меня так зовут, потому что я — подарок, так мама говорит. А маму зовут Вера. Она потом проснется и сама скажет.
— Проснется… — с сомнением пробурчало Чудовище.
Ему страшно не хотелось обнаруживать местоположение своей норы, но делать было нечего. Наступал вечер, а оставлять двух женщин в ночном лесу, полном диких зверей, даже Чудовище не рискнуло бы.
— Иди за мной, — бросило Чудовище девочке, поднимая на руки ее мать.
Идти пришлось недолго.
— Какая уютная пещерка, — сказала Дарёнка, удивленно озираясь по сторонам. — Это вы сами устроили?
— И не пещера это вовсе, а нора, — буркнуло Чудовище. — Сами! То есть само.
— Что значит «само»? — переспросила девочка. — Так не бывает! Само — это которое неодушевленное. Веретено, например. Или решето. А вы — или сам, или сама. Вы же одушевленное! Правильно?
— Откуда ты такая умная взялась? — рыкнуло Чудовище. — С чего ты взяла, что я одушевленное? Я — Чудовище!
— Глупости, — возразила Дарёнка. — Вы очень даже ничего. Только не мылись давно. И не расчесывались.
— Мое дело, — самолюбиво сказало Чудовище. — Перед кем мне тут красоваться?
— Передо мной, — объяснила девочка. — Я ребенок и должна учиться прекрасному. У взрослых. Вот как мне вас называть?
— Чудовище, — упрямо набычилось Чудовище.
— Это очень грубо, — вздохнула девочка. — Я буду звать вас Чудик. Так симпатичнее. Чудик, а мама скоро проснется?
— М-м-м-м, — застонало Чудовище, как от зубной боли, вспомнив о том обязательстве, которое наложило на себя, вопреки всем своим страшным клятвам.
Женщина дышала неровно, прерывисто, и похоже, у нее начинался жар.
— Эй, ты, как тебя, Дарёнка, да? Держи котелок. Ты воды из родника набрать сумеешь? Там, у входа, возле ели. Я пока огонь разведу, — бросило Чудовище.
— Сумею, я самостоятельная, — серьезно сказала девочка. — Я много что умею. Мама ведь давно больна.
— Чем больна-то?
— Несчастной судьбой, — пояснила Дарёнка.
— Разве судьбой болеют? — поперхнулось Чудовище.
— Еще как, — коротко ответила Дарёнка, выходя из норы.
Чудовище в своем одиночестве могло полагаться только на себя.
Поэтому без знания целебных трав и минералов оно бы давно загнулось. В норе всегда был запас толченой осиновой коры, и травы чабреца, и сушеной малины, и барсучьего жира, и еще много чего. Вот эти снадобья и стало доставать из укромных уголков Чудовище.
— Чудик, куда воду? — раздалось из-за спины.
Чудовище подпрыгнуло, как ужаленное. Оно совершенно не привыкло к посторонним голосам в своей норе. Оно вообще было несколько удивлено, что еще не забыло человеческую речь.
— Давай сюда, к очагу; — распорядилось Чудовище. — Сейчас начнем лечить твою маму.
— Мама умрет? — спросила девочка.
— Умрет? Еще чего! Зачем ей умирать, когда мы ее лечить будем? — замотало головой Чудовище.
— А мама говорит, что время упущено, — сообщила девочка. — Потому что сильно обижалась на жизнь, и жизнь ей за это отомстила.
— Дура твоя мама, — рявкнуло Чудовище. — Ну то есть ошибается она. Жизнь, она с чего мстить-то будет? И за что, главное?
— За несогласие. Мама говорит, что поняла, да слишком поздно. Надо было раньше соглашаться.
— Ну чего сейчас об этом говорить? — рассудило Чудовище. — Вот потом и посмотрим, что там позже, что там раньше. Давай-ка вон кружку, будем ее отваром поить.
В этот вечер сил у больной хватило, только чтобы пару раз отвара попить. Но задышала ровнее, спокойнее.
— Завтра будем ее мыть и раны лечить, — решило Чудовище.
— Ей нельзя мыться! — запротестовала Дарёнка. — Видите, какая она! У нее кожа воды не принимает!
— Это она вашей воды не принимает, — не смутилось Чудовище. — А у меня тут чистая, родниковая. Целебная! А потом еще и пихтовым маслицем смажем. И медом диких пчел. Ты не бойся, Дарёнка, хуже не будет!
— Хуже не будет, — согласно повторил ребенок. — Я вам верю, Чудик! Вы лучше знаете…
У Чудовища появились новые заботы. Он решил, что солнце, ветер, родниковая водица, чистый лесной воздух и его травы — самое верное средство от загадочной болезни «несчастная судьба». Дарёнка оказалась смышленой и расторопной, она очень здорово ему помогала, и в норе прибиралась ловко и чисто. А самое главное, о чем Чудовище думал, затаив дыхание, — она нисколечко его не боялась. Девочка смотрела на него прямо и открыто, и на ее лице вовсе не отражалось ни брезгливости, ни отвращения, ни раздражения. Она ему улыбалась! И Чудовище поймало себя на том, что ему хочется улыбнуться в ответ. Но оно пока не могло — разучилось. А может, и не умело никогда?
Несколько дней женщина по имени Вера только спала, просыпаясь, когда ее поили отварами или смазывали маслом, а потом снова засыпала.
— Это она от усталости, — объяснила девочка. — Мы все шли и шли, мама все плакала и плакала, и ничего не могла есть, а потом мы совсем заблудились. Пока вы нас не нашли. Такое счастье нам выпало!
— Уж точно, счастье, — не стало спорить Чудовище. — Это ж чистая случайность, тут лес непроходимый, ни живой души. Сгинули бы, и никто могилки не нашел. Как это я на вас вышел?
— Вышел? Вы, что ли, вспомнили, что мужского рода? Да, Чудик? — вдруг обрадовалась Дарёнка.
— Э-э-э-э… Выходит, так, — смутился Чудик. — Ну, Чудовище такое, мужского рода.
— Не-е-е-ет, — засмеялась Дарёнка. — Какое же вы Чудовище? Оно страшное и злое!
— А я какое?
— А вы большой и добрый! И руки у вас целебные!
— Я большой… Я добрый… — недоверчиво повторяло Чудовище, словно пробуя слова на вкус. — Ты это… пошла бы, поиграла, что ли! А то все в делах да в делах. Дитя же!
— Я пойлу лучше малины пособираю, — схватилась за лукошко девочка. — У вас тут малина дикая — чудо просто!
— Ну иди, иди, все на свежем воздухе… — одобрило Чудовище, дивясь своим новым, непривычным и странным чувствам и ощущениям.
Через какое-то время женщина стала понемногу приходить в себя. Обрадованное Чудовище с удвоенной силой взялось вытягивать ее с того света. Вскоре уже они могли разговаривать.
— Что это за болезнь такая — «несчастная судьба»? — как-то спросило Чудовище. — Мне твоя дочка сказала…
— Правду сказала, — призналась женщина. — Дура я была, ох, дура! Сама себе болезнь накликала.
— Это как же?
— Да как… Так вот. Судьба у меня была, как я сейчас понимаю, обычная, как у всех. И хорошее, и плохое — всего помаленьку. Только я хорошее как должное принимала, а за плохое цеплялась. И ну обсуждать да осуждать! Жаловалась я много на судьбу. Муж, мол, мало внимания уделяет. Свекровь притесняет. Дом тесноват. Корова мало молока дает. Бусы у соседки в пять рядов, а у меня всего в три. Все мне казалось, что у других лучше, а меня обделила судьба. Ну, она и обиделась.
Однажды крепко я осерчала на мужа за что-то, выгнала его в сарайку спать. А ночью снится мне — пришла женщина, статная такая, высокая, а одета — не поймешь, не то в белом, не то в черном. И говорит она мне: «Ну, Вера, услышала я твои сетования. Все у тебя в черном цвете нарисовано. А я ведь к тебе всегда в белом приходила! Видно, не знаешь ты, что такое черный цвет-то…» А я ей в ответ: «Да куда уж чернее? С мужем вот поругалась, денег в обрез… Кроме дочки, никакой радости в жизни нет! Гори она огнем, такая судьбина!» А она кивнула и говорит: «Ну, значит, так тому и быть!» И пошла из избы, а напоследок вроде как светом полыхнула. Проснулась я — Господи боже мой, сарайка-то горит! Я дочку в охапку, выскочила, а уж от сарайки и дом занялся. Все миром тушили, да только куда там! Одни головешки остались. Больше я уж мужа и не видела… Вот и остались мы голые да босые, без крова, без хозяйства, без кормильца.
