Аж мороз прокатил по спине.
Кондор коснулся лямки моей серой сорочки, подсунул палец и водил под ней вперед-назад, легко щекоча кожу. Я понимала, что лямка вот-вот слетит. Будет полным разрушением воспринимать как должное каждый случай, когда меня раздевают все, кому не лень. Казалось, и не было этой временной передышки. Но прикосновения лигура отравляли. Я хорошо помнила то, что он сказал тогда, прежде чем уйти. Надеюсь, он лгал. Предпочла бы, чтобы это чудовище провалилось. Я видела кровожадного хищника, который играет со своей жертвой. Что будет, когда ему надоест? Или когда он потеряет терпение?
Он шумно вдохнул прямо у моего виска:
— Мне нравится, как ты пахнешь. Рабыни пахнут иначе. Спесь имеет особый пьянящий запах, острый, как специя. Это в крови, и она бурлит. Ты знаешь об этом?
Я чувствовала, что покрываюсь испариной. Меня ежесекундно бросало то в жар, то в холод.
— Смелая, спесивая, красивая, почти нетронутая. Сколько достоинств на одну маленькую рабыню. Это обещает много приятных минут. Или часов… На сколько тебя хватит.
Меня лихорадило. Он убрал палец из-под лямки и коснулся через ткань моей спины. Я дернулась. Лигур возвышался надо мной, как черная тень, и я особо остро ощущала себя маленькой, слабой, беспомощной. Кто я здесь? Песчинка.
Он тронул грудь, и я не выдержала, толкнула со всей силы, на какую была способна. Со всей злостью, со всем отчаянием. В глазах Кондора отразилось недоумение, которое тут же сменилось азартом. Он улыбнулся, и тонкое темное лицо стало омерзительно желчным, отталкивающим. Он перехватил мои запястья одной рукой и прижал к двери над головой, обездвиживая.
— Очень хорошо… Я рад, что Элар настоял на своем. Сиюминутное желание едва все не испортило. Я бы жалел. Но я против седонина. Всегда был против. Он уничтожает весь смысл. — Кондор коснулся моей щеки: — В покорности есть своя прелесть, Мирая. В истинной покорности. Настоящей. Но познать ее может только тот, кто покорился всем своим естеством. Урожденным рабам этого не дано. Они неинтересны.
Хотелось заткнуть уши, не слушать эти отвратительные слова. Они были так созвучны тому, что совсем недавно говорила Финея, что меня почти парализовало от ужаса. И сейчас я даже радовалась, что заказчик — кто-то другой. У лигура нет на меня прав. Он едва ли осмелится на что-то большее.
— В первый раз вижу, чтобы в Кольеры приходили сами. Это было сложно? Решиться?
Лицо мерзавца было совсем близко, и я пыталась отстраниться. Молчала.
Его губы дернулись:
— Я привык получать ответ, когда задаю вопрос. Отвечай.
— Разве у меня был выбор?
Он прикрыл глаза:
— Конечно. Просто бросить безмозглого мальчишку здесь. Он же ни на что не годен! Разве он стоил такой жертвы?
Эти слова привели меня в ярость. Стало на миг плевать, с кем я говорю. Я подняла голову:
— Он мой брат. Младший брат.
Кондор повел бровями:
— Что с того? Кровь — всего лишь биологическая жидкость. Можно иметь брата, но не любить его.
Я задрала голову еще выше:
— Можно. Но я люблю. Какой ни есть. Или вам этого не понять?
Я думала, он ударит меня, но тонкие губы исказила отвратительная ухмылка:
— Надо же…
— Ведь меня бы не оставили в покое? Даже если бы Ирбис погиб? Ведь так?
Я поняла это, узнав о заказе. Уверилась, глядя на Финею. Если бы не вышло с Ирбисом — они бы нашли другой способ. Они бы ни перед чем не остановились.
Губы Кондора приблизились почти вплотную к моим:
— Любовь — это слабость. Ведь сама видишь…
Я уже приготовилась впиться зубами в его губу, до крови, с остервенением.
— Как так вышло, что при всех своих достоинствах ты почти девственница?
Я отвернулась:
— Никак.
Лигур освободил мои руки, вновь ухватил за подбородок:
— Ответ неверный. Я жду.
— Не ваше дело! — я почти выкрикнула.
Вырвалось само собой, на эмоциях, я даже не успела осмыслить.
Глаза Кондора полыхнули яростью. Он отстранился:
— На колени, рабыня, — прозвучало убийственно холодно и ровно.
Я стояла истуканом. Не мелькнуло даже мысли исполнить приказ. Он схватил меня за волосы, дернул вниз. Я рухнула на камень, лишь успела вовремя выставить руки. Стояла на четвереньках и глохла от такого унижения.
— На колени!
Я, наконец, выпрямилась, но голову не опустила. Это было выше меня.
— Глаза!
Я не подчинилась. Продолжала открыто смотреть снизу вверх.
— Я прикажу выпороть тебя. Еще лучше — сделаю это сам.
Не знаю, какой демон в меня вселился. Внутри будто скопилось электричество, которое рвалось наружу. Было плевать на чувство самосохранения. Я уже нахлебалась унижений. Понимала, что это лишь начало, но уже была сыта по горло. Не подчинюсь. По собственной воле не подчинюсь! Я свободная имперка. Меня заманили сюда подлым обманом. Незаконной сделкой. Я не рабыня. И не буду ею. Тем более, для этого ублюдка.
Я поднялась без позволения, вскинула голову. Это был мой протест.
— Вы можете все. Принудить, заставить, опоить, наказать. Но по собственной воле я никогда не встану перед вами на колени. Я свободная имперка. Я не рабыня.
Не ожидала, что он улыбнется, и от этой улыбки прокатил мороз по коже. Кондор вновь приблизился, приперев меня к стене, легко коснулся губ кончиком пальца:
— Встанешь… Ты сделаешь все, что я пожелаю. — Он снова и снова водил с нажимом по моим губам. — И запомни одну вещь, Мирая: я пока не знаю, кто тебя заказал, но если ты позволишь ему овладеть собой — пеняй на себя. Я буду очень, очень недоволен.
Эта мягкая формулировка показалась красноречивее иных конкретных слов, в которых можно было не стесняться. Звучала с особым смыслом, от которого лихорадило. Я посмотрела на Кондора с недоумением, даже страх на мгновение куда-то забился:
— Разве от меня это зависит? Я здесь не могу даже защитить себя.
— А ты сумей. Делай, что хочешь. И помни: гость придет и уйдет. А я — останусь. — Он провел пальцами по моей щеке: — Рядом… очень близко…
Я сглотнула, не зная, что ответить. Что тут вообще можно было ответить?
Кондор отстранился. Неожиданно ухватил меня за талию и переставил от двери, будто вазу. Я услышала знакомый писк замка. Дверь с шорохом отворилась, и лигур вышел.
Глава 10
Дверь вновь щелкнула замком, и я с ужасом поняла, что заперта. Замурована в этой каменной коробке. Сердце колотилось, как безумное, меня бросало в жар. Шепот Кондора будто остался под кожей, въелся, расползался. Хотелось встать под душ,
