– А если куча народу на самом деле видела не его? Коллективная галлюцинация.
– Во как.
– Заключить пари я бы, конечно, не решился, но только чуется мне: не найдут они никакого человека с лицом твоего Шурика. Поскольку такого человека не существует в природе. А будет так: спустя какое-то время найдут настоящего бармена, и тот ровным счетом ничего не вспомнит о том, где провел последние дни. Вроде амнезии или промывания мозгов. И никто никогда не узнает: был ли бармен сам в тот день в Городе, или его замещала еще какая-нибудь зомбированная личность. Например, из числа посетителей.
– Аминь, – сдался я.
– Ну и хорошо. Теперь пусть пан Савицкий мучается, а ты остынь. Таких замечательных сюжетов в твоей коллекции скоро будет больше одного, вот тогда и поищешь объяснений, если желание не пропадет.
– Уже больше одного… кажется. Саша Лунева вызывает у меня стойкое дежа вю.
– А она тебя узнала?
– Если узнала, то виду не подала. А если подала, то я не понял. По их лицам не получается читать… я имею в виду ее и Ри. Вроде не бесстрастные лица, мимика есть, только какая-то… чужая.
– Ты тоже заметил? Меня оно добивает, блин. Максимум информации о людях я обычно получаю из мимики, интонаций, выражения глаз. А у этих чертовых Чужих – ни того, ни другого, ни третьего!
– Да есть они, есть. Там, должно быть, вроде уайтбола: нужно поймать закономерность, внутреннюю логику. И тогда ты сможешь читать по их лицам, как по человеческим.
– Хорошая оговорочка: как по человеческим. Ей-богу, не случайная.
– Не случайная. Это я плоско пошутил.
Вик помолчал, глаза у него начали слипаться. Тряхнул головой, встал, пошел по лестнице вниз. Бросил через плечо:
– Ты просто спроси Сашу напрямик, знакомы вы или нет.
– Неудобно… мало ли что у меня с ней было.
Он остановился:
– Неее, дружок. Не было у тебя с ней ничего, я бы знал. Мы с Сашей довольно тесно общались одно время. Блин! Мы бы, может, общались еще теснее, только моя чертова дражайшая половина… эхх. Саша – мечта, а не женщина.
Дамы, вообще-то, не очень любят рассказывать кавалерам о своем прошлом. Тем более, несостоявшимся кавалерам… Да ладно. Ну, хочется ему думать, что у меня с Сашей ничего не было… вот только откуда у меня такая железная уверенность, что было?!..
В номере я первым делом залез в почтовый ящик. Там дожидалось письмо от Шурика.
«Привет, шеф!
Ты что ж, гад, пропадаешь? Мы тут посмотрели телек, у вас там в Среднеросске сплошной паноптикум, дома рушатся. Я – звонить, а тут связь опять грохнулась. Больше суток не было. Вот и думай чего хошь. Сволочь ты, Миха.
У нас все нормально. Никто не болеет. Натаха освоилась. В лесу ориентируется хорошо, скоро буду одну отпускать. При рации, конечно.
В наших владениях тишина и покой. Только через день после твоего отъезда был один странный случай, это я как-нибудь потом расскажу.
Ну, ты наглая морда. Подробно ему расскажи, что у нас происходило тут… щас. До минут и секунд;).
Да ничего, в общем, восемнадцатого не происходило. Дрыхли весь день. Хляби разверзлись во облацех, за дверь не выйдешь.
Не пропадай.
Шурик».
Оч-чень информативно. А чего я ждал? «Миха, скажу тебе по секрету: восемнадцатого на несколько часов телепортировался в Среднеросск, барменом поработать…»
Интересно, телефон у них тоже очухался?
– Шур, привет, это я.
– Привет, Миха. Письмо получил?
– Получил.
– Как дела?
– Ничего. Завтра едем на базу.
– Бог-помощь. Ты в мясорубку не попал, часом?
– Не было никакой мясорубки. Крыша у кабака рухнула.
– Я и говорю.
– Хорошего мало… Шур, что это за странный случай, который произошел через день после моего отъезда?
– А. В общем, ничего особенного. Я в маршруте был. Смотрю – человек. Корзинки нет, с пустыми руками, одет по-городскому, будто только что с поезда или самолета. С какого самолета? До ближайшей деревеньки – и то верст двадцать. Я к нему, он – бежать. Кричу, в воздух стреляю – все без толку. Так и не догнал. Быстро бегает, гад. Ну, он-то в кроссовках, это я в керзачах. Короче, удрал.
У меня опять возникло какое-то дежа вю.
– Это утром было или вечером?
– Днем. Как бы я тебе его вечером разглядел.
– Так ты хорошо его разглядел?
– Одежда на нем была городская, я и удивился: ладно бы человек за грибами к нам добрел, а то не поймешь, как и зачем… Похоже, кавказец: черный и лицо птичье. Длинный. Не старый. Вот и все, вроде.
…Я тоже своего не догнал. И правильно сделал, что не полез в развалины. А вдруг этот кент просто-напросто растворился бы в воздухе? Еще одна иррациональная идея уайтбола: шпиков своих нам на хвосты сажать. Вот дурь. Ладно я, Шурке-то зачем?
Может, это один и тот же шпик? Мой тоже был длинный и, кажется, не блондин…
– А восемнадцатого точно ничего эдакого не было?
– Говорю ж тебе: спали весь день. Ливень был страшенный, телевизор барахлил, комп зависал, вот и дрыхли. А накануне вечером ветер был сильный, стены дрожали. Я даже на чердак лазил: показалось – ходит там кто-то. Никого не нашел, естественно.
Интересно, если покопаться в этом «ничего не происходило», каких загадочных совпадений я еще накопаю?
Только уже надоело. Сбрендить легче, чем найти какую-нибудь ясность. «Есть вещи в этом мире, друг Горацио…»
– Ладно, Шурка. Ты тоже не пропадай, звони иногда. Сотруднице привет. Как девушка-то, ничего?
– Спрашиваешь! Ну, бывай.
Накатила апатия. Острое отравление мистикой. Ни малейшего желания раскладывать все по полочкам, идти к Вику, строить бестолковые гипотезы. Ну, хорошо: узнал, что уайтбол имеет не только меня. Шурку он тоже имеет, непонятно за какие грехи. От этого легче стало?
Выключил машину и завалился спать.
Добро пожаловать в дурдом
Все похороны одинаковы. Как и свадьбы.
В отличие от свадеб на похоронах гости периодически забывают, по какому поводу собрались: время от времени видишь улыбки, обладатели которых тут же спохватываются и восстанавливают мину, соответствующую обстоятельствам. Ходят небольшими стайками, тихонько переговариваясь и распределяясь по углам. Во время отпевания чинно стоят вдоль стен, опасаясь сделать что-нибудь неуместное, вне протокола.
Почему-то нигде так остро не ощущается отсутствие смерти, как на похоронах. «Лицом к лицу лица не увидать…» Человек, лежащий в гробу, совсем не похож на того, с кем ты был знаком. Он слишком мертвый для этого.
Лишь когда ящик уже опущен в могилу и засыпан землей, спохватываешься: кажется, мимо тебя прошло что-то важное, а ты так и не понял что именно…
Ри, Саша и я отправились в путь на служебной машине. Разговор по дороге не клеился: подозреваю, гости слегка стеснялись, что не испытывают ничего подходящего к случаю, и боялись задеть чувства землянина. Хотя я тоже ничего подходящего к случаю не испытывал. Просто глазел в окно, привычным образом отдаваясь любимому действу – дороге. К моменту прибытия на кладбище мои мысли стихийно плавали неизвестно в каких мирах, и можно было ничего не изображать: рассеянный вид ничуть не хуже печального. Только когда на крышку посыпались первые комья земли, механически отметил, что сама гибель Юры похожа на похороны: и там, и там нашего приятеля завалило.
Потом были поминки. Я честно пару часов высидел за столом, затем под шумок сбежал на улицу.
За дверями кафешки небольшой скверик. Я прошел его насквозь и оказался на пустынной набережной, в давние времена отгороженной от реки каменным бордюром. Бордюр местами разрушился, в провалах разрослись молодые березы.
Погода изменилась, заметно похолодало. Ветер гулял по верхушкам кустов скверика, гнал волны по реке, раскачивал тонкие березовые стволы.
У парапета женщина в светлом плаще.
Я подошел ближе.
Саша. Тоже сбежала из кафе.
– Здорово иногда возвращаться домой, – тихо сказала звездная леди.
– Трудно все время жить в космосе?
– Не знаю. Привыкла. Когда пришло добро на участие в контактно-исследовательской группе Леты, мне еще не было двадцати пяти. В таком возрасте привыкать легко.
– Как вам удалось попасть в состав группы?
– Конкурс был, но не очень большой. У нас человек тридцать на место. У технарей и естественников – человек пятьдесят, что ли. Не так много народу рвется в дальний космос. Три мира – не родной Ганимед. Если нашим партнерам-светлячкам вдруг надоест работать извозчиками, колонии окажутся отрезанными от Земли. Они, разумеется, автономны, но тем не менее. Не погибнуть страшно: знали, на что шли. Страшно потерять родину. Навсегда. К этому невозможно быть готовым. На Эребе и Лете сейчас всего три человека старше сорока пяти. Кстати, одному из них я обязана приглашением академика Венского… ладно, не важно. На молодежь делали упор при комплектации групп. Но люди за тридцать особо и не стремились к нам попасть.
