class="p1">И запах.
— Господи Иисусе… — прохрипел Сэм Бакли, пятясь.
Молдер едва успел поддержать пошатнувшуюся Скалли под локоть.
В кабинете директора исправительного заведения Ист-Пойнт, в директорском кресле и за директорским столом сидел полный суетливых личинок, до краев наполненный ими, будто рисовый пирог — белыми зернами, изъеденный, вспухший, безголовый охранник Фармер.
— Да, — несколько ошеломленно произнесла Скалли, — поразительная библиотека.
Книги Нича Мэнли занимали не менее двух полок. И что это были за книги! Вряд ли средний добропорядочный американец даже слышал про такие. Декарт, Сартр, Фрэнсис Бэкон, Тибетская книга мертвых… Ну, разумеется, Коран, Библия, Веды…
«Это действительно был очень умный человек», — подумала Скалли, ведя пальцем по корешкам.
«Многознание уму не научает», — подумал Молдер, листая папку с пухлой рукописью Нича.
— И при том — грабежи в магазинах, — сказала Скалли.
— Да, — сказал Молдер.
— И, возможно, убийство.
— Именно.
— Наверное, — задумчиво проговорила Скалли, — как это ни горько признать, творческие способности действительно как-то связаны с преступными наклонностями. Выход за рамки обыденного — в каком-то смысле всегда преступление. Нестандартная личность просто-таки обречена во всем вести себя с нарушениями общепринятых правил.
— Я поверю в эту байку, когда ты докажешь, что Эйнштейн был серийным убийцей, Швейцер на досуге насиловал монашек, а Достоевский обирал сирот, — с какой-то необычной для него резкостью ответил Молдер. — Потому, мол, и писал про слезинку ребенка с таким знанием дела и так прочувствованно.
— Молдер, — ответила Скалли, чуть покраснев, — подчас ты бываешь просто невыносим.
— Надеюсь, не слишком часто? — кротко спросил напарник. — Вот послушай, — он от-листнул только что перевернутую страницу назад и стал читать: — Я вернусь к началу, которое следует за концом, и снова начну путешествие, назначенное для душ праведных. Я — Господь. Я — Повелитель Вселенной. Для меня нет смерти, а есть лишь вечная жизнь.
— Откуда это? Какой-то апокриф?
— Представь себе — всего лишь Наполеон Мэнли, написано в 1994 году. Здесь такого текста на сотни страниц, — он закрыл папку и отложил ее на стол, — Есть ссылки на индуистские трактаты, розенкрейцеров, Заратустру… Похоже, воскрешение, или просто бессмертие, стало его навязчивой идеей.
— Но это же значит, что он оказался в состоянии и впрямь воскреснуть, Молдер!
— Само по себе — конечно, не значит. Но, учитывая все то, что происходит… Может, он знал то, чего не знаем мы?
— Например, тайный пароль на вторичное открытие врат? — иронически уточнила Скалли.
— Или даже иначе… просто понял что-то такое, что мы давным-давно знаем, но не понимаем. Воспринимаем просто как слова…
— Что ты имеешь в виду?
— Скалли, всякая серьезная мировая религия одним из основных своих моментов имеет веру в загробную жизнь. Так или иначе, в той или иной форме. Переселение душ, перевоплощение, воскресение на том свете, воскресение телесное после Страшного Суда… Не может быть, чтобы миллионы… миллиарды людей так фатально ошибались из века в век.
— Прости, Молдер, но про переселение душ в катехизисе ничего не сказано.
— Однако и в христианстве душа бессмертна, а смертна лишь ее плотская оболочка. Мне не дает покоя одно противоречие. Нич мнил себя Богом, для Бога нет никаких сроков, никаких пределов, верно?
— Разумеется.
— Тогда почему он сам себе установил крайний срок свершения мести? Сорок дней… Это нелогично.
— Нелепо ожидать логики от человека, который с минуты на минуту ждет, что сквозь него пустят разряд в несколько тысяч вольт.
— Но его речь наверняка, наверняка, Скалли, была продумана заранее.
— И что такое сорок дней?
— Это срок, на протяжении которого душа умершего еще пребывает здесь, на земле. Срок ее последнего испытания, после которого она либо опускается в ад, либо поднимается в рай. Срок ее последних, самых страшных искушений. В православии, насколько я помню, этот период называют воздушными мытарствами.
— О Боже! — простонала Скалли. — Вот только православия нам сейчас не хватало! Нич не очень-то похож на русского, а, Молдер?
— Причем тут национальность…
— Я готова предложить тебе гораздо более правдоподобное объяснение. И, что немаловажно, из него можно уяснить, что нам делать дальше. А из твоих умозаключений следует, по-моему, лишь одно: всем надлежит немедленно пасть на колени и молиться.
— Не уверен… Хорошо, расскажи, я слушаю.
— Ну спасибо. Снизошел… Так вот. В тюрьме возник заговор, скорее всего, непосредственно против директора Бакли и, закономерным образом, против всех наиболее преданных ему людей. В чем смысл заговора и в чем его причина — пока не стоит гадать, это просто надо выяснять. Но сам факт такого заговора, по-моему, уже не подлежит сомнению. Чтобы пустить нас по ложному следу, хотя бы на время… а может, устроить и в газетах шумиху, ведь стоит только кому-то из писак пронюхать о списке и посмертной мести — тут начнется столпотворение… была придумана история со списком. Верхушка заговора, скорее всего, среди персонала тюрьмы, а не среди заключенных, но кто-то из заключенных вовлечен. Тот же Нич. Вероятно, его выбрали именно за его нестандартность и странные увлечения, уговорили, чтоб напустить побольше туману, произнести эту речь перед смертью, что-то пообещав…
— Что можно пообещать человеку, который вот-вот покинет сей мир?
— Мало ли… У него ведь есть жена?
Несколько мгновений агенты молчали. Все и впрямь выглядело так логично…
— Кстати, с его женой мы еще не беседовали, — проговорил Молдер.
— Слава Богу, — сказала Скалли. — Кажется, разумные доводы еще не перестали до тебя доходить. Значит, есть надежда на раскрытие дела.
— Как сказать… — уклончиво ответил Молдер. — Но с миссис Мэнли повидаться действительно стоит. Тут ты кругом права.
— Молдер, — с мягкой укоризной в голосе произнесла Скалли. Ей понравилось, что напарник признал свою ошибку, и теперь она была готова отнестись к его заумным построениям вполне снисходительно. — Молдер. Ну подумай сам. Даже если предположить… невероятное. Неужели, если бы тебе дана была возможность пошататься еще сорок дней на земле, среди, так сказать, родных и близких… призовая игра, понимаешь ли, бонус… ты потратил бы это время на то, чтобы кого-то опять мочить? Как будто тебе этого занятия при жизни не хватило?
— В том-то и дело, Скалли, — ответил Молдер и, пряча глаза, поднялся со своего стула. — В том-то и дело.
…Рок бодро отжимался на полу камеры. Он старался следить за своим физическим состоянием, вопреки всякой логике рассчитывая раньше или позже как-то выбраться отсюда на волю, — а там-то уж хилых не терпят. Впрочем, как и здесь. В этом смысле воля и тюрьма не слишком-то отличаются друг от друга; можно даже сказать, совсем не отличаются.
Хотя сейчас стало не до призрачной воли. Хоть куда-то удрать отсюда, пусть в другую
